После того как теория аргументации приобрела статус относительно самостоятельной области научных исследований, возник вопрос о ее соотношении с логикой. Этот вопрос может быть сформулирован следующим образом: является теория аргументации частью логики или нет? С одной стороны, учебные планы ряда специальностей включают в себя не только логику, но и теорию аргументации. Можно предположить, что для их составителей теория аргументации не является частью логики. С другой стороны, авторы многих учебников логики традиционно включают в них проблемы, относящиеся к теории аргументации. Для того чтобы ответить на сформулированный нами вопрос, обратимся к учению Аристотеля.

Как известно, центральное положение в логике Аристотель отводил силлогизму, представляющему собой разновидность рассуждения (или умозаключения). Не будет преувеличением сказать, что понятие рассуждения как выведения следствий из принимаемых допущений является его изобретением. Это понятие рассматривается Аристотелем в «Первой аналитике», которая на самом деле написана им позже, чем «Вторая аналитика», а также «Топика» и «О софистических опровержениях». «Вторая аналитика» касается рассуждений в доказательствах, «Топика» — рассуждений в дискуссиях (или диалогах), а «О софистических опровержениях» — рассуждений в спорах. Сопоставляя доказывающие, диалектические и эристические рассуждения, Аристотель столкнулся со следующим вопросом: имеется ли что-то общее между ними? Ответ, положивший начало логике как науке, дан им в «Первой аналитике». Вот он: «Отличается же доказывающая посылка от диалектической тем, что доказывающая есть принятие одного из членов противоречия (ибо тот, кто доказывает, не спрашивает [о нем], а принимает [его]), диалектическая же есть вопрос относительно [того или другого члена] противоречия. Однако в образовании силлогизма они ничем не отличаются друг от друга, ибо и тот, кто доказывает, и тот, кто спрашивает, [одинаково] умозаключают, принимая, что нечто чему-то присуще или не присуще, так что силлогистическая посылка есть вообще утверждение или отрицание чего-то относительно чего-то по указанному способу; и доказывающей она будет, если она истинна и получена из первых [положений]; диалектическая же посылка — это для выведывающего вопрос относительно [того или другого члена] противоречия, а для умозаключающего — принятие того, что кажется, и того, что правдоподобно, как об этом сказано в “Топике”». Что касается эристического умозаключения, то оно «исходит из [положений], которые кажутся правдоподобными, но на деле не таковы, или оно кажется исходящим из правдоподобных или кажущихся правдоподобными [положений]. Ведь не все правдоподобно, что кажется таковым, и то, о чем говорится как о правдоподобном, вовсе не представляется таковым уже на первый взгляд, как это бывает у начал эристических доводов, ибо их ложность сразу же и обычно очевидна даже для людей малопонятливых. Таким образом, пусть первый из указанных [видов] эристических умозаключений называется и умозаключением, другой же — эристическим умозаключением, а не [просто] умозаключением, потому что здесь только кажется, что выводится заключение, а на деле оно не выводится». Поскольку эристика отождествлялась Аристотелем с софистикой, эти умозаключения оказались соотнесенными у него со спором.

Таким образом, в «Первой аналитике» Аристотель рассматривает чистые формы рассуждений, а во «Второй аналитике», «Топике» и «О софистических опровержениях» — контексты, в которых они используются. Этими контекстами являются доказательство, дискуссия и спор. Для доказательства характерно то, что используемые в нем допущения должны быть истинными. В отличие от доказательства, дискуссия и спор предполагают использование не истинных, а правдоподобных допущений. Что касается различия между ними, то его следует искать в их целях. Если целью дискуссии является достижение единогласия по обсуждаемому вопросу, то целью спора — достижение победы над противной стороной. Мы полагаем, что в учении Аристотеля можно найти поддержку развиваемой нами идеи. Эта идея сводится к тому, что логика распадается на две части, которые могут быть названы теоретической (или формальной) и практической (или содержательной) логикой. Теоретическая логика формулирует принципы правильного рассуждения безотносительно к тому, где они используются. Отвлечение от контекстов использования рассуждений осуществляется в ней посредством игнорирования вопроса о том, являются принимаемые нами допущения фактически истинными или нет. Очевидно, что на практике мы не можем игнорировать этот вопрос. Особенности использования рассуждений в доказательствах, дискуссиях и спорах рассматриваются как раз в практической логике, которая обычно называется теорией аргументации. Поэтому можно сказать, что теория аргументации является частью логики.

Условное высказывание включает основание (антецедент) и обоснованное (консеквент). Следовательно, основание в логике — это первая «часть условного суждения, в которой отображается условие, от которого зависит истинность следствия». Известно также, что категория «основание» определяется как «достаточное и (или) необходимое условие». Рассмотрим соотношение понятий «достаточное условие» и «необходимое условие» в сфере материальных явлений.

Условие, строго говоря, всегда есть необходимое условие. «Обстоятельство — говорит Ф.А. Селиванов, — является условием не само по себе, а в отношении к тому предмету (процессу, событию), которое от него зависит. В другом отношении оно может не быть условием существования, изменения и т. д.». Условие, которое не было бы необходимым, не имело бы к следствию никакого отношения. В общем смысле условие необходимо, если в отношении него доподлинно известно о его причастности следствию. Условие, для которого установлена причастность следствию, может оказаться достаточным, либо недостаточным, но оно в любом случае необходимо. Условие не может быть достаточным и при этом не быть необходимым.

Законы природы считаются необходимыми условиями материальных явлений. Закон всемирного тяготения, надо полагать, является необходимым условием падения яблока на землю. Без действия сил гравитации, действительно, ни одно яблоко никогда не сможет упасть на землю. Однако чтобы это произошло, недостаточно одного лишь закона притяжения Земли, ибо каждому висящему на дереве яблоку «суждено» упасть в «свое» время, а какому из них какое — на это существуют дополнительные условия возможного (вероятностного) характера: тяжесть зрелого плода, порыв ветра, действия яблочного червя и т. д. Условия вероятностного характера способны определить время падения яблока и его особенности, следовательно, закон всемирного тяготения не будет являться достаточным условием падения конкретного яблока на Землю. Законы природы предстают необходимыми, но не являются достаточными условиями материальных явлений.

В определенных случаях законы природы могут выступать достаточными условиями. Например, если рассуждение ведется на уровне общего, то общему следствию вполне достаточно общей причины. Так, любое яблоко, находящееся на дереве, рано или поздно сорвется и упадет под действием силы земного притяжения, которой достаточно для того, чтобы все яблоки рано или поздно оказались на земле. Ученому, моделирующему реальное явление, вполне достаточно выделить главные, наиболее необходимые условия, которым оно подчинено.

Если материальные явления рассматривать дискретно (фрагмент явления), то законы природы также оказываются достаточными основаниями. Представим яблоко, которое сорвалось с дерева и летит вниз на землю: что будет причиной его падения в каком-либо одном из отрезков траектории этого падения, как не один лишь закон гравитации? А если нет других причин, тогда достаточно этой.

Иногда достаточно принять во внимание только те условия, которые являются необходимыми в отношении фиксированного следствия, при этом другие не учитывать.

Ответ на вопрос о том, какое из условий следует назвать достаточным, будет зависеть от уровня абстрагирования, на котором берется явление. Другими словами, в зависимости от того, на каком уровне — общего, особенного или единичного — в качестве основания познания выступает следствие, будет проясняться также и вопрос о достаточности того или иного условия. «Нередко основание, — говорит А.Ф. Кудряшов, — трактуется или как необходимое, или как достаточное условие. Более верно определять основание как единство общего и особенного…».

Так как любое явление порождено более чем одним условием, ни одно из этих условий, взятых по отдельности, нельзя рассматривать как достаточное. Таковым (достаточным) следует назвать всю совокупность условий, участвующих в порождении явления. Совокупность всех необходимых условий образует полную причину явления и, тем самым, его достаточное основание. Другими словами, только полная причина явления в своем полном качестве есть достаточное основание для следствия. При этом полная причина всегда соответствует полному следствию, а следствие — полной причине, ибо «в следствии нет ничего такого, чего не было бы в основании». Условие достаточно, если кроме него нет больше других, причастных следствию условий.

В рамках установленной полной причины мы рассуждаем так: какое из условий более необходимо, а какое — менее. Но не можем рассуждать так: какое из условий более достаточно. Необходимость есть количественная, а достаточность — качественная сторона причинно-следственной связи, ибо мало сказать «необходимо», но хочется при этом уточнить, насколько необходимо; а про достаточное нельзя сказать более или менее, оно будет либо достаточное, либо не будет.

Категории «основание» и «достаточное условие» принято рассматривать как синонимы. По мнению Канта, например, предикат «достаточное» дублирует свой субъект «основание» и поэтому излишен. Когда мы говорим «основание», то уже имеем в виду его достаточность, иначе это не было бы основанием; к тому же «не сразу ясно, в какой мере основание достаточно». «Что основание достаточно — замечает Гегель, — добавлять это, собственно говоря, совершенно излишне, ибо это разумеется само собой; то, для чего основание было бы недостаточным, не имело бы никакого основания, а между тем ведь все должно иметь свое основание». Говорить, что основание достаточно, также необязательно, как и говорить про условие, что оно необходимо.

В заключение отметим. Во-первых, категория «необходимое условие» приобретает дополнительные объяснительные возможности для определения категории «основание». Достаточность основания какого-либо материального явления может находиться «в границах между чистой случайностью и чистой необходимостью, и быть составлена их конкретных соединением». Во-вторых, вопрос о достаточности того или иного условия в самом общем плане зависит от уровня абстрагирования (общее, особенное, единичное), на котором ведется рассуждение.

Аргументация — обоснование мысли с целью ее понимания или принятия адресатом. Она имеет двучленную структуру: «Признай (пойми), что дело обстоит так-то и так-то, поскольку имеет место то-то и то-то». Существенное влияние на отбор доводов в этом процессе оказывает мировоззрение аргументатора, познавательные, идеологические, этические, эстетические и прочие установки культурной среды, где он живет. Поэтому доводы, являющиеся понятными и убедительными для одних людей, могут не быть таковыми для других, и наоборот. В научной дискуссии исключительно важную роль играют доводы, выработанные в рамках научного познания. Здесь наиболее убедительный довод — научный закон. Вне науки немало людей, для которых решающим является авторитет служителя культа, суждение вождя, сила традиций, мнение окружающих.

Логической связью тезиса с доводами во многом определяется принудительная сила аргументации. Наибольшей принудительной силой обладает дедуктивная демонстрация. При ней тезис с необходимостью вытекает из доводов, его истинность гарантируется истинностью последних. Меньшей принудительностью обладает индуктивная демонстрация (когда тезис общего содержания обосновывается частными случаями, примерами), демонстрация в форме аналогии, сравнения, метафоры и т. д. То же можно сказать об абдуктивной демонстрации, где тезис обосновывается с помощью условного суждения и его следствия. Такого рода демонстрации часто используются с той целью, чтобы навести собеседника на некоторую мысль, посеять сомнение в других мыслях. Нередко они выполняют эстетическую функцию, оказывая сильное воздействие не столько на рассудок, сколько на эмоции и чувства слушателя (как, например, в случаях сравнений, метафор).

Аргументация содержит в себе все три семиотических уровня: прагматический, семантический и синтаксический. Отвлечение от прагматического компонента приводит к получению и рассмотрению ее логического аспекта — обоснования, т. е. нахождения или приведения средств, с помощью которых формируется некоторая мысль или действие безотносительно к адресату. В качестве таковых в науке могут выступать данные опыта, положения теории, методы, авторитеты ученых. Основаниями поступков являются их мотивы. Отдельные моральные нормы обосновываются высшими нравственными принципами. В процессе обоснования обосновываемое изменяется, содержательно обогащается за счет доводов (например: правдоподобное положение науки превращается в достоверное; поступок приобретает нравственный смысл) и в итоге становится более или менее приемлемым в определенном сообществе. В зависимости от характера логической связи между доводами и обосновываемым положением обоснование может быть либо полным (как, например, при дедукции), либо частичным (как, например, при индукции). Разновидностями обоснования являются доказательство, опровержение, подтверждение, интерпретация, объяснение, оправдание и даже определение (Е.П. Никитин).

Доказательство (в широком смысле) — обоснование истинности какого-либо положения. Такое понимание доказательства характерно для сфер человеческой деятельности, непосредственно опирающейся на наблюдения, статистический материал, использующей ссылки на типичные случаи, — для политики, педагогической и юридической практики, для ряда социальных наук. Доказательство (в узком смысле, в логике) — вид обоснования, устанавливающего истинность некоторого положения на основе истинности других положений в рамках конкретной области знания или теории дедуктивным путем. Хорошее доказательство (как, кстати, и другие виды обоснования) не всегда поднимается до уровня хорошей аргументации.

Частным случаем логического доказательства является опровержение — обоснование, направленное против выдвинутого тезиса и имеющее своей целью установление его ложности. По своей структуре опровержение не отличается от доказательства.

Подтверждение — вид обоснования, когда из наличного гипотетического положения выводятся истинные следствия. Особое значение подтверждение приобретает тогда, когда положение претендует на статус научного закона. В этом случае следствия выводятся таким образом, чтобы соотнести их с эмпирически установленными фактами науки. Обнаружение соответствия следствий фактам хотя и не ведет к непосредственному признанию истинности тезиса, однако усиливает его правдоподобность. Поэтому подтверждение является разновидностью частичного обоснования.

Интерпретация (в широком смысле) — толкование, раскрытие смысла различных проявлений духовной деятельности человека, выраженных в знаковой или чувственно-наглядной форме (например, разъяснение содержания текста, творческое исполнение музыкального произведения). В логике и методологии науки интерпретация — разновидность обоснования, когда символам и формулам формальной системы приписывается некоторый смысл или значение. В результате формальная система превращается в язык, описывающий ту или иную предметную область. Сама эта предметная область, как и значения, приписываемые символам и формулам, также называется интерпретацией, или моделью. Формальная теория не обоснована, пока не имеет интерпретации. Может наделяться иным смыслом и потому по-новому интерпретироваться также ранее выработанная содержательная теория.

Под объяснением в логике и методологии науки правомерно понимать мысленную процедуру, позволяющую указать на причину некоторого явления или раскрыть его сущностные характеристики. Важнейшие средства объяснения — научные законы. Под них подводятся объясняемые факты, и, как следствие, последние вводятся в систему научных знаний, находят в ней свое обоснование. Термин «объяснение» используется и в разговорном языке — объяснить что-то означает растолковать другому или осмыслить для самого себя, сделать его ясным и понятным.

Термин «оправдание» используется по отношению к некоторому действию — практическому или умственному. Оправдать действие — значит привести в качестве довода некоторое ценностное соображение, т. е. утверждение о том, к чему мы должны стремиться, что является для нас долгом, предпочтением, идеалом. К доводам этого рода относятся идеальные и правовые нормы, оценки, соглашения, индивидуальные и групповые интересы, мотивы и т. д.

Определение — как операция, дающая возможность раскрыть, уточнить или сформировать смысл одних языковых выражений с помощью других языковых выражений, — «погружает» дефиниендум в систему последних и, тем самым, обеспечивает ему надежные основания.

В 60-х годах ХХ в. С.А. Яновская говорила о задаче изучения логических роли примеров и поставила задачу разработки эмпирической логики, ориентированной на анализ конкретных текстов; обе задачи сливаются в проблему изучения локальной логической организации текстов, обычно носящих логически несвязный, «мозаичный» характер (эта проблема отлична от постановок задач в так называемом «логическом анализе языка», преследующего иные цели и часто занятого разбором каких-либо языковых шаблонов).

Тексты, которые были бы достаточно «логически нагружены», редки. К логике — если говорить о гуманитарных науках — обычно прибегают тогда, когда ограничена документальная база. Здесь показательны тексты, к которым мы подойдем, отвлекаясь от идеологической позиции их автора: ее учет чреват ошибками argumentum ad hominem, argumetum ad publicum и petitio principii (на которые и напоролись критики текстов советской выучки). Рассмотрим главное положение — назовем его основным тезисом: Сталин готовил летом 1941 г. упреждающий удар по Германии и ее союзникам, и лишь нападение Гитлера на СССР буквально за считанные недели до сталинского «дня “М”» сорвало этот замысел.

Новое поколение российских историков с документами в руках подтверждает основной тезис: «Содержание советских оперативных планов, директивных идеологических документов ЦК ВКП(б) и военной пропаганды наряду с данными о непосредственных военных приготовлениях Красной армии (КА) к наступлению недвусмысленно свидетельствует о намерении советского руководства совершить летом 1941 г. нападение на Германию». Но В. Суворов не располагал архивными документами и свою аргументацию во многом базировал на логике.

Дедуктивные умозаключения. Логические конструкции у В. Суворова обычно имеют посылкой «формально-импликативное» высказывание, которое после снятия квантора ? позволяет использовать modus ponens (mp). Пример: если армия готовится к внезапному нападению на противника (или сопредельное государство), она размещает свои войска, включая авиацию и иную боевую технику, боеприпасы и прочее, а также штабы, узлы связи и т. п. на переднем крае (соответственно, на границе); но именно это делала Красная армия летом 1941 г., следовательно… Это — рассуждение по схеме: (в других случаях привлечение обобщающего условного суждения не требуется, и mp применяется непосредственно). Обобщающее условное суждение обосновывается путем апелляции к военной науке и боевому опыту, конкретная посылка Р(t) — ссылкой на установленные факты. Параллельно, опираясь на противоположность наступательных и оборонительных войн, аналогичным образом применяется modus tollens, часто в форме контрфактического условного суждения. Логику рассматриваемых текстов можно представлять и в силлогистической форме, учитывать их модальность и т. п. Умозаключения всех этих видов можно считать логическими примерами. Тексты Суворова изобилуют ими (часто даже не в энтимематической форме, типичной для содержательного мышления, а в развернутом виде), и это создает обширную доказательственную базу основного тезиса.

Логичность и истинность. Логический пример убедителен лишь тогда, когда убедительны (истинны, доказаны, проверены и т. п.) его посылки. Используя примеры, любой автор предполагает подобную убедительность. Бремя опровержения лежит на оппонентах. Например, очевидно, что любая армия должна быть снабжена топографическими картами будущего театра военных действий (ТВД), и ей не нужны карты, не относящиеся к ТВД; но в начале войны даже у высших военачальников действующей КА карт советских приграничных территорий не было, зато в избытке были карты территорий, сопредельных с западной границей СССР; следовательно, для опровержения этого логического примера требуется доказательство того, что по критерию «наличие в войсках топографических карт» приграничные территории страны входили в предполагавшийся ТВД, а такого доказательства, насколько известно, никто не предъявил.

Приемы научного объяснения. В текстах Суворова (так же как в текстах Мельтюхова) это в основном причинные объяснения, позволяющие понять, например, чем было вызвано трудное положение КА в начале войны: армия, не завершившая нужную для наступления подготовку, но ведущая его, в случае внезапного удара противника терпит поражения (подтверждается военной теорией и опытом).

Средства теории аргументации. Это в основном аналогия и сравнение. Аналогия: КА снимала с границы колючую проволоку (для быстрого продвижения войск) — и то же делал Вермахт; части КА тайно сосредоточивались в приграничных лесах — и так же поступали немцы, и т. д. Но, как показала война, гитлеровцы делали это для того, чтобы нанести массированный внезапный удар — значит, и КА готовилась к тому же. Прием сравнения (использует и Суворов, и Мельтюхов) ярко представлен в сопоставлении вооруженных сил и военной техники Вермахта и КА: Сталин создал подавляющее превосходство над Гитлером (три стратегических эшелона войск!), и это объясняет, почему в конечном счете Германия была разбита.

Критика оппонентов. Советские историки Великой Отечественной войны, объясняя неудачи ее начала, подменяли тезис, когда говорили о неготовности КА к войне: «неготовностью к войне» подменялась «неготовность к оборонительной войне» (что действительно имело место) и умалчивалось, что к наступательной войне КА была более чем готова (вспомним предвоенное: «бить врага на его территории»). Но умаление силы КА в 1930 — начале 1940-х годов выставляет руководство страны, наших военных конструкторов, генералов, офицеров и солдат в ложном свете.

В тексте Мельтюхова в адрес текстов Суворова брошен упрек в их публицистичности. Но последняя не альтернативна логической убедительности; «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицына тоже публицистичен, но кто станет оспаривать его огромную доказательную силу?! Мельтюхов характеризует тексты Суворова как «слоеный пирог», когда «правда мешается с полуправдой и ложью» (по-видимому, под «ложью» имеется в виду ложность, а не умышленная неправда), и это понятно: «мешанина» верного и неверного, правдоподобного и сомнительного, к сожалению, характерная черта содержательного мышления и его отражения в текстах, особенно в гуманитарных науках. Хотя те или иные выводы, сделанные в текстах В. Суворова, с разной степенью убедительности оспариваются специалистами (то же касается и книги М.И. Мельтюхова, см. напр., Отечественная история. 2002. № 1. С. 211–217), в целом основной тезис текстов обоих авторов представляется бесспорно истинным.

Вспомним Г. Фреге: наука об истине и есть логика.

Концепции коммуникативных импликатур Грайса и неформальной аргументации Перельмана могут выступать методологическими регулятивами в исследовании прагматических аспектов риторической коммуникации — механизмов речевого воздействия; определения пределов свободы и выборе средств трансляции информации, логических и риторических канонов информативности; установления границ необходимости и достаточности контекстуального обоснования; квалификации и эффектизации убеждения и др.

Грайс предложил программу создания «несистематической логики естественно-языковых аналогов формальных символов». Речь идет о том, что двузначная интерпретация многих формально-логических символов отличается от их интерпретации в естественном языке, что как «ересь» логиками не воспринимается, а признается в качестве проблемы к решению. Один из путей ее разрешения — анализ условий употребления языка в прагматическом контексте.

Перельман поставил себе целью создание неформальной логики, способной превзойти логику Аристотеля и разрешить проблему алгоритмизации риторического воздействия посредством стандартизации «способов убеждения относительно каждого предмета». Переход от синтаксиса и семантики к прагматике означает для Перельмана переход от двузначной логики к риторике — единственной отрасли знания, обеспокоенной весь период существования проблемой передачи содержания одного сознания другому. Это претензия на разработку неформальной логики на базе риторики — логики ценностных суждений, и установления в ее рамках дистинкций между конвективным убеждением в значении уверять, доводить до сознания (критическим переосмыслением точки зрения и/или компетентности собеседника), и персуазивным убеждением в значении склонить, уговорить (принять мою компетентность, согласиться с моей точкой зрения).

Язык формальной логики исключает всякую неопределенность, имплицирующую две или более интерпретации. В естественном языке это не выполняется с необходимостью. Прагматические конфигурации в правовом и религиозном дискурсе, например, предполагают множество случаев, в которых, по той или иной причине, дословная интерпретация правового или религиозного текста неприемлема. Напротив, прагматика риторической коммуникации не позволяет трактовать несовместимость как формальное противоречие. Два моральных принципа — «Лгать нельзя» и «Каждый должен почитать своих родителей» — становятся несовместимыми, если один из родителей заставляет ребенка лгать. Неизбежность несовместимости предполагает выбор, ограничивающий область применения, по крайней мере, одного из тезисов (мнений).

Убеждение, отсутствие однозначной интерпретации, ограничение области валидности тезиса в условиях несовместимости с другим тезисом предполагают, согласно Перельману, приверженность некоторой аудитории (отдельного собеседника, группы лиц и пр.) к некоторому тезису (политическому, моральному, философскому или религиозному). Критерием приверженности выступает согласие аудитории с выдвинутыми положениями.

Базисным концептом в исследовательской программе Грайса стало понятие коммуникативной импликатуры. Предпринятый им анализ общения трансцендентирует конвенциональный подход к логико-семантическим проблемам коммуникации. Конвенциональное значение слов определяет не только то, что непосредственно сообщается (эксплицитные информационные посылки коммуникации), но и то, что имплицируется (имплицитные информационные следствия посылок). Например, энтимема «он англичанин, поэтому — храбрый» как посылка коммуникации имплицирует утверждение о храбрости всех англичан — следствие посылок. Именно процесс коммуникативного имплицирования как следствие неконвенциональной импликатуры позволяет утверждать, что в текстуре коммуникации ложность следствия вовсе не означает ложность исходного высказывания. В традиционной силлогистике данная энтимема была бы представлена как ложный аргумент, с пропущенной большой посылкой — либо общеутвердительной и ложной, либо частноутвердительной (что противоречит первому правилу первой фигуры ПКС) и истинной.

Коммуникативными импликатурами могут быть только неконвенциональные импликатуры. Диалог как совместная речевая деятельность коммуникантов предполагает признание общей цели или, по крайней мере, общей тематической направленности диалога. Цель или предмет диалога могут быть заданы с самого начала или в процессе общения, они могут быть четко определены или неясно намечены и т. д. — в любом случае в процессе диалога некоторые реплики оказываются коммуникативно неуместными. Исключив их из текстуры речевой коммуникации, Грайс сформулировал базисный принцип сотрудничества, обязательный к исполнению коммуникантами: «Коммуникативный вклад на каждом шаге диалога должен быть таким, какого требует совместно принятая цель (направление этого диалога)». Выполнение данного принципа гарантируется соблюдением конкретных постулатов, которые, в соответствии с кантианскими категориями, он называет постулатами количества (содержательно связанные с объемом информации (баланс необходимости и достаточности)), качества (утверждает принцип истинности сообщаемого высказывания), отношения (утверждение принципа релевантности (уместности), требующего не уклоняться от темы) и способа (касается ясного, четкого, с интенцией к семантической однозначности, с исключением ненужного многословия речевого поведения).

Коммуникативная импликатура в концепции Грайса должна быть логически, а не интуитивно, выводима. В случае интуитивной ее выводимости она считается не коммуникативной, а конвенциональной. Общая схема логического вывода коммуникативной импликатуры выглядит следующим образом: он сказал, что р, следовательно, имплицировал q. Формат энтимемы может быть преодолен за счет включения в схему коммуникативных постулатов: он сказал, что р; нет оснований считать, что он не соблюдает постулаты; он не сказал бы р, если бы не считал, что q; он знает, что я могу понять необходимость предложения о том, что q; он хочет, чтобы я думал или позволил себе думать, что q; следовательно, он имплицировал, что q.

Принцип сотрудничества Грайса во многом созвучен принципу согласия Перельмана, хотя более рационалистичен. Вычисление коммуникативных импликатур редуцируется Грайсом к вычислению тех компонентов смысла, которые обеспечивают трансцендентальность коммуникации с ее неотъемлемым атрибутом презумпции соблюдения правила сотрудничества. Система Перельмана более иерархична, так как включает способы и методы аргументативного воздействия с учетом ценностно-коммуникативных отношений в различных дискурсах. В нее отлично вписывается теория Грайса, расширяя ее возможности.

Метод акцентирования (или иначе: метод потенцирования) считается одним из распространенных логико-риторических приемов аргументации. Собеседник в соответствии со своими интересами смещает акцент в аргументации, выдвигая на первый план то, что его устраивает. Акцент делается на нужных фактах, выводах, смыслах, позициях. Кроме прагматического (сфера личностных интересов), акцентирование имеет и когнитивный и логический аспекты. Акцентирование можно понимать как проявление ритмического аспекта речи. Ритм организует смысл — в звуко-вибрационном и в логико-инфор-мационном аспектах.

На Востоке рассматривают язык как феномен, исторически производный от музыки. В древних устных цивилизациях логико-вербальное мышление ориентировалось на звучащую речь. Первые произведения религиозной, философской и литературной мысли были написаны на языке поэзии, т. е. на языке ритмического слова. С дифференциацией познаний шло упрощение языка, однако ритмика подспудно продолжает руководить смыслопорождением. Простое ударение в слове разделяет его на осмысленные единицы. Характерное чередование ударных и безударных слогов, протяжных и кратких гласных задают самобытность диалекта, индивидуальность когнитивного стиля, как традиции, так и отдельного человека.

Сегодня наиболее явно вокализованное ритмическое слово реализуется в просодической поэзии. Хотя и в менее выраженной форме данный феномен играет большую роль и в аргументации. О ритмике в строгом доказательстве, подчиненном нормам и процедурам безличного рационального вкуса, вряд ли приходится говорить. В аргументации как живом общении двух мыслящих существ приходится задействовать эмоционально-психологические резервы речи: заинтересовать предметом разговора, создать образ, обыграть возникшую неловкость в общении, перенаправить течение мысли в иное русло и т.п. Без ритмики не обойтись!

С когнитивной точки зрения акцентирование связано с концентрацией внимания, организацией понимания и объяснения (прежде всего в распределении материала, ориентации на ситуацию и слушателя), организации коллективного мышления. Неуправляемое акцентирование оборачивается вязкостью мышления: человек тонет в информации, строит мысленные конструкции, которые вхолостую (без значимой ценности) порождают самих себя («холостой аутопойезис»), в конце концов становится рабом собственных рассуждений («узкий специалист»). Управляемое акцентирование повышает гибкость мышления и пластичность воображения, т. е. способность переключаться с одной точки зрения на другую, с одного типа мышления на другой, чутко реагировать на изменившуюся ситуацию.

При сравнительном анализе различных точек зрения, «эпистем», следует иметь в виду, что каждая из них может представлять всего лишь акцент в общем (цельном) видении мира. Если целостность действительно имеет место при поверхностной просматриваемой плюралистичности, то ее воссоздание является синтетически-логической задачей. Требуется усмотреть единое в множественности, обнаружить структурные особенности, выявить роль аспектов, воссоздать недостающие звенья и т. п. Синтез такого рода выводит логику на ступень искусства.

В «диалоге позиций» в дипломатических целях полезно не воссоздавать целое, а создавать, подыскивая достойное место для каждой точки зрения, конечно, при условии, что желание сотрудничать сохраняется у участников коммуникации (в таком случае предлагается делать акцент не на позициях, а на конечных целях).

Для примера рассмотрим проблему реконструкции философской аргументации в античной натурфилософии. Факты — источники фрагментарны, изречения древних даются в интерпретации позднейших мыслителей, отсюда принципиальная неполнота и противоречивость сведений о мировоззрении античных философов. Возможно, что, выделяя ту или иную идею первоначала, милетские мыслители сами «созрели до этой идеи». Возможен и другой поворот мысли — была известна, по крайней мере, общая картина космогенезиса (основание — учение о стихиях проходит по всему древнему миру). Некоторые из учителей пытались передать знание ученикам на доступном им языке («пояснить неизвестное через привычные образы»), либо ставили задачу «поведать тайну, не дав знания», т. е. указать на тайну, но не раскрыть ее. Отсюда, если судить по дошедшим источникам, тот или иной мыслитель делает акцент на выделенном первоначале. Вывод: реконструкцию философских систем следует проводить с учетом тактик аргументации, а не доказательства.

При исследовании эмпирической метафизики (философской рационализации мистического опыта) метод акцентирования поможет просмотреть возможные границы феноменального видения, если принять в качестве исходной онтологию известного–неизвестного. Любой феноменальный опыт представляет собой открытую систему — переживание при определенном фокусе сознания (фокус действует в данном случае как акцент).

Вопрос о логической несовместимости (противоречивости) философских систем рассматривать без методики акцентирования, на мой взгляд, некорректно. Часто то, что кажется противоречивым, в более обширной системе оказывается всего лишь акцентированным дополнением.

Метод акцентирования может изменить онтологию: место моноцентричной онтологии (центр здесь, а периферия там) займет полицентричная онтология — центр везде, в каждой точке. При полицентричной позиции возможна смена стилей оппозиционных стратегий: «не то или другое», а «и то и другое». Компаративистика — сравнительно-исторический анализ, признается в качестве допустимого метода в языкознании и в культурологии. Относительно философии ведутся споры. Если принять во внимание методологию акцентирования, а также другие приемы аргументации, то возможна и философская компаративистика.

Рассмотрение проблем референции приводит нас к анализу поведения сингулярных терминов в интенсиональных контекстах, в частности, в контекстах с пропозициональными установками, к изучению контекстов естественного языка. Мы остановимся на анализе контекстов мнения, в виду определенной теоретической и методологической значимости этих контекстов для логики и лингвистики. Поиск адекватной формы предложений мнения мотивируется необходимостью установления критериев взаимозаменимости терминов в предложениях мнения, важностью объяснения возможности или невозможности получения тех или иных следствий из предложений, приписывающих определенное мнение определенному носителю языка. Это неотделимо и от вопросов квантификации в контекстах мнения. С философской точки зрения это вопрос о соотношении мнения и знания носителей языка, субъективного и объективного знания. В современной лингвистике анализ проблем контекстов мнения служит основанием для решения (или, по крайней мере, постановки) вопросов о синонимии языковых выражений на внутриязыковом и межъязыковом уровне, обоснования разграничения лингвистического и внелингвистического знания, соотношения семантики и прагматики языка. Определенный способ решения проблемы идентификации объектов референции предлагается при выделении класса так называемых «шекспировских» контекстов.

Данный термин введен П. Гичем для обозначения контекстов, в которых кодесигнативные имена являются взаимозаменимыми salva veritate. С наибольшей очевидностью это применимо к экстенсиональным контекстам, но при анализе контекстов неэкстенсиональных уже возникает ряд трудностей. Другая сложность связана с употреблением различных видов сингулярных терминов. Собственные имена логически проще в обращении, чем другие сингулярные десигнаторы, как не имеющие внутренней структуры и не связанные с проблемой определения области действия. Имеются, конечно, и сложные «нешекспировские» контексты, в которых собственные имена не являются взаимозаменимыми. Тем не менее проблема значительно упрощается, если мы не принимаем во внимание взаимозаменимость определенных дескрипций или замену определенной дескрипции собственным именем.

Как соотносятся «шекспировские» контексты с неэкстенсиональными? Следует отметить, что некоторые контексты могут быть «шекспировскими», но при этом неэкстенсиональными. Например, в интерпретации Гича в предложении «Логически и хронологически возможно, что Цезарь мог быть отцом Брута» контекст для имени «Цезарь» является «шекспировским». Но этот же контекст не является экстенсиональным: если на самом деле Цезарь не приходился отцом Бруту, то мы можем описать его с помощью некоторой дескрипции «С», в которой отразим этот факт. Например, «великий римский полководец, не являвшийся отцом Брута». Тогда замена в приведенном выше предложении имени «Цезарь» на дескрипцию «С» превращает истинное утверждение в ложное.

На этом примере видно, как осторожно нужно действовать при замене собственного имени определенной дескрипцией: замена имени на описание ведет к зависимости истинностного значения результата от области действия дескрипции. В случае с узкой областью мы получили бы придаточное предложение, выражающее логическую невозможность, а все предложение стало бы ложным; в случае с широкой областью действия дескрипции утверждение было бы истинным. В связи с указанным различием в интерпретации хотелось бы отметить, что в реальных контекстах определенная дескрипция, как правило, выполняет двойную функцию: она фиксирует референт и выражает смысл собственного имени, которым мы его обозначаем. Так, в приведенном примере при замене собственного имени дескрипцией — дескрипция будет указывать на определенный объект, а именно на Цезаря, и в то же время фиксировать некоторую составляющую концепта имени, тогда как остальная часть предложения говорит о том, что наши знания о Цезаре могли бы быть и другими.

Выделение особого рода «шекспировских» контекстов предлагается П. Гичем для контекстов с собственными именами. Цель, преследуемая при этом, — обоснование совместимости квантификации и использования интенсиональных операторов. Способ выделения — это различные формы выражения соответственно «шекспировских» и «нешекспировских» контекстов собственного имени. По существу, применительно к контекстам мнения это означает введение предпосылок существования и единственности объекта референции. В этом случае мы можем утверждать, что контекст может быть «шекспировским» (т. е. допускающим взаимозаменимость собственных имен), но референциально «непрозрачным» (в смысле Куайна). В определенном смысле использование широкой области действия определенной дескрипции сближает их по роли в предложении с собственными именами.

Как соотносятся «шекспировские» контексты и контексты мнения? Думается, можно согласиться, что контексты мнения могут рассматриваться как «шекспировские», но референциально непрозрачные. Рассмотрение различия «прозрачных» и «непрозрачных» конструкций, «шекспировских» и «нешекспировских» контекстов подводит еще к одному интересному вопросу: о de re и de dicto интерпретации контекстов мнения. Не вдаваясь в подробности, можно отметить, что истолкование контекста как «шекспировского» ближе к de re интерпретации; в интерпретации de dicto оператор (в данном случае — оператор пропозициональной установки) предшествует суждению, и это ближе «нешекспировскому» прочтению предложений.

Литература

Данные тезисы являются продолжением исследования, связанные с применением системной модели аргументации к тексту, а именно — извлечению знаний при анализе текстов предметной области с использованием системной модели аргументации. В связи с этим мной планируется провести подробное исследование таких, уже ставших поистине классическими методов извлечения знаний, как семантические сети и высокоуровневые концептуальные модели типа ER (Entity-Relationship model) в контексте системной модели аргументации (в дальнейшем мы будем употреблять сокращенное название — СMA).

Использование CMA при анализе текста дает следующие результаты: a) построение процедуры формирования исходных суждений аргументации; б) наглядное представление процесса аргументации; в) реконструкцию модели мира адресата; г) реконструкцию ценностей адресата.

Таким образом, достигается полнота исследования выделенной предметной области при анализе какого-либо текста. Исследуемый текст подвергается анализу при помощи СMA следующим образом: 1) строится схема логического вывода с применением языка логики суждений или языка предикатов первого порядка; 2) строится модель мира; 3) составляется ценностно-когнитивная карта; 4) выявляются средства, усиливающие аргументацию.

Задачи, стоящие перед нами, могут быть самыми разными — от выявления пресуппозиций до выяснения отношений между различными (как абстрактными, так и конкретными) понятиями. Следовательно, «мощности» СMA может не хватить — так, окажется, что модель просто не предназначена для какого-либо вида текстуального анализа.

В связи с этим возникают такие проблемы, как применение ER и EER моделей в рамках СMA.

ER и EER — модели в СMA

Мной будет, прежде всего, рассмотрена расширенная — EER модель применительно к СMA. При этом очевидно, что применение таких специфических терминов, как «сущность», «типы сущностей», «атрибут», и др., становится необходимым. Используя аппарат EER моделей, мы полагаем, что при наличии ясно и четко установленных связей построение модели, которая является истинным представлением реального мира, является вполне разрешимой задачей.

Применение EER моделей возможно после выделения объектов в модели мира в СMA, причем выделение базовых отношений (или отношения) необходимо в стадии исследования модели мира автора какого-либо текста.

Таким образом, мы имеем дело с математическим понятием отношения, физическим представлением которого является таблица. В значительной мере наше внимание будет уделено реляционному исчислению с переменными — кортежами и реляционному исчислению с переменными на доменах в СMA, однако в большей степени нас будет интересовать диаграммное представление сущностей и их атрибутов, типы связей, степень связи. При применении технического аппарата баз данных становятся наглядными многие отношения между объектами, которые могут быть, так или иначе, скрытыми, — т. е. подразумеваемыми.

СMA будет рассматриваться нами как та объектная область, на которой возможно создание ER и EER моделей с последующим процессом нормализации (от первой нормальной формы до нормальной формы Бойса–Кодда). Следовательно, мы идем от исследования текста (который представлен как объект исследования СMA) к концептуальному и логическому моделированию, возможно, с последующим физическим проектированием баз данных реляционного типа. Тем самым нами намечены цепочки:

Новизна данного подхода заключается в том, чтобы: 1) соединить результаты применения системной модели аргументации к тексту с дальнейшим анализом связей между выделенными объектами (сущностями) и атрибутами (свойствами); 2) применить непосредственно ER или EER модели к тексту; 3) соединить результаты применения к тексту когнитивно-ценностных моделей без учета логического дерева вывода.

Далее все данные оформляются в виде таблицы для нового вида анализа – составлением ER или EER модели с применением всего аппарата проектирования баз данных. Однако здесь возможен и такой вариант: кроме модели мира из СMA мы составляем ER или EER модели. Тем самым указывается на модульность (т. е. возможность заменять целые подсистемы) СMA.

Применение методологии концептуального и логического проектирования баз данных к тексту оправдывает себя полностью: мы не только анализируем текст с помощью СMA — но и идем дальше — мы можем представить результат анализа наглядным, а тем самым и понятным большинству.

Вслед за концептуальным моделированием нам предоставляется такая возможность, как построение локальной и глобальной логической модели (с применением процедур специализации, генерализации и категоризации). Таким образом, целью становится не только окончательная версия логического глобального представления предметной области (модели мира в СMA), но и реализация физического проекта базы данных в какой-либо среде, — например, в таких реляционных СУБД, как Oracle8, Sybase, Informix, IBM DB2.

Следовательно, нами предлагается несколько видоизмененная методология (СMA+EER) при описании предметной области, которая способна наиболее полно отобразить объекты и их связи. Последовательное применение моделей к тексту означает, что первоначально применяется именно СMA, а уж затем EER. Однако в дальнейшем мной, будут анализироваться все возможные варианты с использованием ER или EER моделей.

Начиная с середины прошлого столетия современная риторика переживает очередное возрождение. Это обстоятельство порождено фактом выхода на предметное поле риторики двух выдающихся «игроков»: теории или лингвистики текста и теории аргументации. Обе эти дисциплины объединяет преимущественный интерес не к языку как потенциальной системе средств общения, а к непосредственной действительности происходящего с помощью этой системы общения, т. е. к речевой деятельности. Таким образом, встает вопрос о взаимоотношениях современной риторики и теории аргументации, решение которого имеет значение как для риторики (быть ей в тени лингвистики и, видимо, не иметь большой перспективы, или обрести самостоятельный статус), так и для теории аргументации, актуальной задачей которой является построение общей концепции аргументации (природа аргументации и ее границы, способы аргументации, своеобразие аргументации в разных областях познания и деятельности и др.).

Лингвистический и риторический анализ речи одинаково опирается на внеязыковые моменты. Этот «вне-и-надлингвистический» контекст, очень сложный и объемный, прямым объектом лингвистики не является, но служит поводом для наблюдения и пояснения фактов языка. Риторика также устремлена на «вне-и-надлингвисти-ческий» контекст, но в отличие от лингвистики для риторики представляет специальный и специфический интерес координация любых элементов внеязыкового контекста и эффективности речевого и неречевого воздействия. Иначе говоря: если риторика представляет собой лингвистический раздел, то лингвистика явно не удовлетворяет запрос риторики на знание о внеязыковом контексте. Включение в содержание современных риторик данных социо-, психо- и прагмалингвистики позволит усложнить представление о риторических задачах, но самих задач решить не сможет. Риторика вправе использовать для своих целей знание любых наук, но она, очевидно, обязана предложить свой собственный подход. Как нам представляется, риторика, прежде всего такие ее категории, как этос и логос, не мыслимы вне логико-философского анализа, который безусловно не только обогатит ее, но и наше понимание того, как человек рассуждает, доказывает, обосновывает, понимает, мыслит.

В последней трети ушедшего века наметились контуры новой теории аргументации, которую иногда вслед за Х. Перельманом называют «неориторикой». Стало очевидным, что теория аргументации не сводится к логической теории доказательства, которая прежде всего опирается на понятие истины. Теория аргументации не сводима также к методологии науки или теории познания. «Аргументация — это определенная человеческая деятельность, протекающая в конкретном социальном контексте (курсив мой. — Н.К.) и имеющая своей конечной целью не знание само по себе, а убеждение в приемлемости каких-то положений» (Ивин А.А. Логика. М., 1999. С. 255). Далее в докладе предпринимается попытка обрисовать основные черты некоторых подходов к исследованию аргументации, и автор обращается к работам по логике политической аргументации, которые используют материал «Мелосского диалога» из «Истории» Фукидида.

Дескриптивная теория аргументации представлена Х.Р. Олкером (см.: Диалектическая логика «Мелосского диалога» Фукидида // Язык и моделирование социального взаимодействия. М., 1987). Здесь используются разнообразные логические средства (диалогика Решера) и методы представления знаний для описания реально протекающих процессов аргументации, в основе лежит изучение естественно-языковых текстов, описывающих аргументационный диалог. Исходный набор данной теории, предназначенной для анализа семантической структуры естественного языка, должен включать: множество засвидетельствованных и возможных языковых форм; контексты, в которых эти языковые формы представлены или могут быть представлены; множество интуитивных суждений об этих формах, реализованных в соответствующих контекстах. Дескриптивная теория аргументации опирается на две модели: а) модель функционирования достоверного знания, б) модель прагматики общения, разработка которых и есть ее основная задача.

Нормативная теория аргументации предписывает наиболее эффективные средства убеждения в соответствии с ситуацией. Под ситуацией имеется в виду не только внешняя ситуация общения, но и особенности когнитивной системы, а также состояние сознания реципиента (см.: Сергеев В.М. Структура политической аргументации в «Мелосском диалоге» Фукидида // Математика в изучении средневековых повествовательных источников. М., 1986). Суть базисной идеи данного подхода состоит в том, что в самом процессе информационного взаимодействия с внешним миром можно выделить два самостоятельных комплекса: а) структурные представления знаний в виде определенных форматов; б) механизмы, стратегии и способы естественно-семантического вывода.

Отдельно можно выделить неософистическую аргументацию (см.: Ptassek P. Rhetorik als Instrument der politischen Selbstbehauptung: z.B. die Sophisten // Kopperschmidt J. Rhetorik und Politik. Stuttgart, 1995). Согласно этой концепции в объяснении, передаче знания и т. п. нельзя положиться на какие-нибудь собственные интересы, кроме силы. Это делает софистическую аргументацию очень напряженной: в политике благодаря ее открытости не существует предела, ограничивающего власть манипулирования мнениями. Риторическая власть ограничивается только риторически, власть мнения нарушается противоположным мнением. Впервые здесь софистика в свете риторической инструментализации, рационализации и аргументации должна содействовать обсуждению и принятию наилучшего решения.

Общение, коммуникация всегда были неотъемлемой частью культуры. Более того, тип общества, характерный для того или иного этапа человеческой истории, может быть определен в том числе и по типу общения, доминирующего в этот период.

В целом типами коммуникации является монолог и диалог. Монолог можно считать «снятым диалогом», ведь один субъект (S₁) выдает истины, к которым он пришел сам либо в результате внутреннего диалога, либо эти истины получены из некоторых первых положений аподиктическим путем. Реакция другого субъекта (S₂) не имеет особого значения для S1. В отличие от монолога диалог предусматривает, по крайней мере, двух участников и имеет множество форм в зависимости от характера субъектов (реальные или мыслимые), а также их равноправия.

Особым видом диалога, утверждающегося в эпоху Постмодерна, является интерсубъективный диалог. В отличие от форм мнимого диалога здесь присутствует как минимум два равноправных субъекта.

Следует отметить, что средствами логики исследовать диалог достаточно сложно. Ведь логика занимается формами, схемами, способами рассуждений. Рассуждения всегда выражаются в языке. В то время как в диалоге следует учитывать контекст, состоящий не только из языковых факторов.

Поэтому при анализе типов коммуникации логика сосредоточивается, прежде всего, на анализе дискурса. На сегодняшний день существует множество определений дискурса. Исходя из задач логики как науки, под дискурсом имеется в виду процесс общения через рассуждения субъектов, претендующих на интерсубъективную значимость. Тогда логическое моделирование диалога — это экспликация когниций, выражающихся в рассуждениях субъектов общения.

Современные исследователи киевской школы логики (А.Т. Ишмуратов, М.В. Попович, И.В. Хоменко и др.) выделяют три аспекта или измерения общения: субъективный (экспрессивный), реальный (когнитивный) и нормативный (суггестивный). Особый интерес представляет попытка рассмотрения диалога именно в когнитивном аспекте. Коммуникация с когнитивной точки зрения — это обмен сообщениями или приращение знания об определенной реальности.

Таким образом, диалог в когнитивном аспекте следует рассматривать как уточнение позиций его участников относительно ситуации. Интерсубъективный диалог характеризуется тем, что все субъекты намерены вести беседу. Этот аспект диалога может быть описан через согласие, консенсус, к которому стремятся собеседники, т. е. S₁ и S₂ приписывают одинаковое значение некоторой ситуации А. S₁ уверен (Вs₁) в том, что А; S₂ уверен в том, что А; а также оба они уверены в уверенности другого относительно А:

Имеется в виду, что в диалоге создается некое единое когнитивное пространство путем уверенности каждого собеседника относительно мнения другого. Ведь диалог — это не два протекающих рядом монолога. Уверенность каждого субъекта относительно мнения другого представляет собой когницию, т. е. знание об интенциональном состоянии собеседника.

Основным условием интерсубъективного диалога, как отмечалось выше, является намерение вести беседу, характерное для его участников. То есть S₁ и S₂ координируют свои взгляды, мнения, знания путем выяснения взглядов, мнений, знаний друг друга, создавая единое когнитивное пространство общения. Субъекты свободно выражают свои интересы и уточняют при этом свои описания ситуации. Согласие проявляется в том, что каждый из участников уверен в своем описании реальности, и в том, что другой также описывает эту реальность. Если он по-другому ее описывает, тогда можно говорить не о согласии относительно ситуации, а о том, что каждый теперь знает об описании ситуации другим, хотя, возможно, и не принимает его.

Тогда когнитивное пространство диалога может быть представлено по-другому. Имеется в виду, что акт согласия тем не менее является исходным. S₁, например, знает теперь, что S₂ описывает ситуацию не как А, а как С. Отсюда может быть последующее развитие диалога в направлении, скажем, попытки убеждения S₂, что все-таки не С, а А:

S₂, в свою очередь, может пытаться убедить S₁ в том, что С. Для этого обоим субъектам необходимо теперь строить аргументацию в пользу своего описания.

В любом случае согласие, консенсус является исходным пунктом формирования единого когнитивного пространства диалога. С этого момента соответствующая когниция собеседников выступает определяющим фактором продолжения диалога, т. е. последующего использования той или иной аргументации.

Анализируя существующие науки, Декарт проводит их систематизацию по уровню мудрости, который достигнут этими науками. Первый уровень содержит только те понятия, которые благодаря своему собственному свету настолько ясные, что могут быть получены и без размышлений. Второй уровень охватывает все то, что дает нам чувственный опыт. Третий — то, чему учит нас общение с другими людьми. И на четвертое место можно добавить чтение книжек, конечно, не всех, а только тех, которые написаны людьми, которые способны наделить нас полезными советами. Это как бы вид общения с создателями этих книг. Вся мудрость, которой обычно владеют, приобретена, с точки зрения Декарта, именно этими четырьмя способами. К этой классификации не относится божественное откровение, поскольку не последовательно, шаг за шагом, а мгновенно поднимает нас к безошибочной вере. Однако Декарт определяет в истории философии и некоторых великих людей, которые стремились добавить пятый уровень мудрости, который есть более возвышенным и истинным, чем предыдущие четыре. Этот пятый уровень создается путем отыскания первопричин и истинных начал, от которых строились пояснения всего доступного для познания. Все, кто работал таким образом и в этом направлении, назывались философами.

Здравым рассудком люди наделены лучше всего, так как каждый полагает в себе столько здравого смысла, что даже люди, наиболее образованные в других сферах, обычно удовлетворяются тем здравым рассудком, которым они владеют. Нет оснований, считает Декарт, думать, что все якобы ошибаются в этом вопросе. Скорее это свидетельствует о том, что способность правильно размышлять и отличать истину от лжи, что собственно и называется здравым рассудком, от природы есть одинаковой. То есть противоречие в наших точках зрения происходит не из-за того, что одни люди умнее других, а только из-за того, что мы направляем наше мышление разными путями и рассматриваем не одни и те же вещи. Мало владеть хорошим, развитым разумом, главное, хорошо его использовать.

Под мышлением человека Декарт понимает все то, что происходит в нас таким образом, что мы воспринимаем это непосредственно сами собой и из-за этого не только понимать, представлять, хотеть а также и ощущать означает то же самое, что и мыслить. Анализируя собственное мышление, Декарт не признает того, что его разум в чем-то совершеннее обычного разума, но даже признает, что иногда ему хотелось бы владеть мыслью, такою же быстрою или иметь фантазию, такую же ясную и четкую, или память, такую же хорошую и объемную как у некоторых других людей. Именно эти рассмотренные способности Декарт определяет как такие, что способствуют усовершенствованию нашего разума.

Для усовершенствования нашего разума Декарт предлагает приучить людей совершать процесс собственного согласно определенным правилам, которые позволят людям не совершать ошибок при мышлении. Необходимо двигаться определенными стандартными для всех ступенями.

Для этого Декарт создал 21 правило для разума, но в работе «Рассуждения о методе» он обосновывает необходимость уменьшения такого большого количества правил до основных четырех и объясняет это таким образом: подобно тому, как большое количество законов иногда служит оправданием для пороков (поэтому государственный строй намного лучше, когда законов немного, но их четко выполняют), так вместо большого количества правил, которые формируют наше мышление, необходимо твердое и четкое выполнение четырех, которые всеобще известны и стали визитной карточкой рационализма.

Все, что достижимо для человеческого разума, согласно Декарту, следует одно из другого. Остерегаясь, таким образом, принимать в качестве истинного то, что таковым не является, и всегда придерживаться необходимого порядка в выводах, можно убедиться, что не существует ничего настолько далекого, чтобы его нельзя было достичь, ни настолько тайного, что его нельзя было раскрыть.

Общепринятым является определение аргументации как логического процесса или формы мыслительной деятельности, направленной на обоснование истинности или ложности некоторого высказывания или теории. Как истинность, так и ложность может быть обоснована полностью или частично, и в зависимости от этого различают четыре вида аргументативных процессов — доказательство (полное обоснование истинности), подтверждение (частичное обоснование истинности), опровержение (полное обоснование ложности) и критику (частичное обоснование ложности).

Поскольку цель аргументации состоит в обосновании истинностной оценки высказывания (тезиса), постольку предметом аргументации является не само высказывание-тезис, а метаутверждения: «Тезис истинен» или «Тезис ложен». В старой русской логике четко различались тезис доказательства и положение доказательства, представляющее собой суждение, субъектом которого является тезис, а предикатом, его истинностная оценка. К сожалению, в последующих разработках теории аргументации термин «положение доказательства» исчез, а вместе с ним исчезло и четкое различие между аргументацией и просто рассуждением (умозаключением).

Например, В.Ф. Асмус, анализируя специфику доказательства, его отличие от умозаключения вообще, судя по всему, принципиального отличия не находил. В книге «Учение логики о доказательстве и опровержении» он писал, что «доказательством умозаключение делает необходимая логическая связь между истинными посылками и заключением», откуда следует, что любое правильное дедуктивное умозаключение из истинных посылок является доказательством его заключения. Отмечая, что «есть важные (но не принципиальные) основания для раздельного рассмотрения этих двух, все же различных, видов обоснования (умозаключения и доказательства. — Е.К.)», Асмус видел их в том, что «в науках обоснования истины обычно выступают не в простой форме отдельных умозаключений, а в сложной форме более или менее длинной цепи умозаключений». «Эти ряды умозаключений, — пишет он, — имеющие одинаковое логическое построение и не зависящие от конкретных особенностей рассматриваемых в них предметов», и называются доказательствами.

Таким образом, единственным реальным отличием доказательства от правильного дедуктивного умозаключения оказывается то, что посылки должны быть истинными. Такой взгляд благополучно перешел в современные учебники логики. У А.А. Ивина читаем: «Под доказательством в логике понимается процедура установления истинности некоторого утверждения путем приведения других утверждений, истинность которых уже известна и из которых с необходимостью вытекает первое».

Наиболее отчетливо мысль о том, что именно истинность посылок делает умозаключение доказательством, выражена у В.Н. Брюшинкина, по поводу чего сделано специальное пояснение: «Доказательство отличается от других рассуждений и, в частности, умозаключений тем, что его целью является обоснование истинности доказываемого суждения, и поэтому от суждений, из которых выводится, в конечном счете, доказываемое суждение, также требуется, чтобы они были истинными». Так, правильное умозаключение:

«не является доказательством, поскольку его посылки явно ложны», а умозаключение:

«можно рассматривать как доказательство, так как его посылки истинны и из них при помощи правильного умозаключения выводится истинное заключение».

Однако обычные, интуитивные представления о доказательстве, о доказательности рассуждения не удовлетворяются просто истинностью посылок и правильностью умозаключения. Не случайно одним из требований к аргументам является признание их истинными адресатом доказательства. То же самое можно отнести и к демонстрации: демонстрация должна проводиться не просто в форме правильных умозаключений, но только таких, правильность которых очевидна для адресата. Иначе говоря, доказательство (и аргументация вообще) оперирует не высказываниями о действительности и не выведением из одних таких высказываний нового высказывания, оно неявно оперирует метавысказываниями, и осуществляется в нем в конечном счете «метаумозаключение»: Аргументы истинны, демонстрация корректна, значит, тезис истинен.

Задачей аргументации является выработка убеждения или веры в истинность какого-то положения, и эта задача не является выполненной до тех пор, пока адресат аргументации не придет к этому последнему «метаумозаключению», т. е. пока у него не сформируется определенная истинностная оценка тезиса.

Таким образом, в аргументации мы имеем дело с двумя типами рассуждений: рассуждением, относящимся к содержанию тезиса, — это обычное умозаключение, где тезис выводится из аргументов или подтверждается ими (при недедуктивной демонстрации), и «метарассуждением» о наших оценках аргументов, демонстрации и тезиса. Только в том случае, когда первое (основное) умозаключение дополняется вторым (об истинности или ложности тезиса), можно говорить о доказательстве или — в общем случае — об аргументации.

Только в свете этого становится понятным смысл требования, чтобы тезис аргументации был сформулирован (по возможности четко и ясно) до начала аргументации. Если аргументация — это просто умозаключение или рассуждение из истинных посылок, то почему его заключение должно быть сообщено заранее? Обычно объясняют это требование тем, что так легче следить за ходом аргументации; заявленный с самого начала тезис является как бы стержнем, на который «вешаются» аргументы; строгая формулировка тезиса дает возможность адресату или аудитории следить за тем, чтобы он не подменялся. Есть и другие прагматические объяснения этого требования, с которыми можно согласиться. Но еще более ясным становится смысл этого требования, если мы помним, что конечной целью аргументативного процесса является суждение об истинностной оценке, т. е. суждение, субъектом которого выступает тезис, а предикатом — его истинностная оценка.

Эристикой назовем логическую теорию, построенную с учетом прагматических аспектов использования высказываний в убеждающей дискуссии. Формализация эристических теорий составляет актуальную задачу логической науки в связи с необходимостью исследования логических оснований убеждающей коммуникации и повышения ее эффективности.

При построении эристической семантики необходимо принимать во внимание ее существенные отличия от семантики классической логики высказываний, которые можно выразить в следующих содержательных принципах.

I. Множественность субъектов оценки высказываний. Каждый субъект — участник дискуссии, ориентируется на собственную онтологию (картину мира), возможно, отличную от онтологий других участников и, соответственно, при оценке высказываний руководствуется собственными критериями приписывания значений, возможно, отличными от критериев других участников.

II. Множественность областей определения истинностных функций в зависимости от типа высказываний. В дискуссии используются три типа высказываний — утверждения, императивы, вопросы.

III. Множественность параметров оценки высказывания каждого определенного типа. Утверждения оцениваются по таким параметрам, как истинность, информативность и релевантность. Императивы оцениваются по таким параметрам, как осуществимость, эффективность и релевантность. Вопросы оцениваются по таким параметрам, как корректность, информативность, релевантность. При этом некоторые из названных параметров взаимозависимы, а именно: истинность и информативность утверждений; осуществимость и эффективность императивов; корректность и информа-тивность вопросов. Существуют также зависимости между оценками высказываний различных типов. Так, фактически или логически неосуществимый императив описывает такое желаемое или должное положение дел, которое также может быть описано ложным (соответственно, фактически или логически) утверждением. Это же положение дел описывает высказывание, являющееся предпосылкой нерелевантного вопроса. Фактически (логически) неэффективный императив описывает такое желаемое или должное положение дел, которое также может быть описано неинформативным (фактически или логически истинным) утверждением. Это же положение дел описывает высказывание, являющееся предпосылкой тавтологичного (фактически или логически) вопроса.

IV. Множественность значений оценок по каждому параметру. Например, при оценивании утверждений по истинности значение выбирается из интервала <истина; ложь>. Промежуточные значения: «вполне правдоподобно», «вероятно», «сомнительно», «весьма сомнительно» и т. д. При оценивании императивов по осуществимости значение выбирается из интервала <осуществлено (тривиально осуществимо); неосуществимо>. Промежуточные значения: «вполне осуществимо», «осуществимо», «трудно осуществимо» и т. д.

V. Множественность уровней оценивания. На основании приписывания оценки высказыванию оппонента субъект — участник дискуссии выносит вердикт. Множество значений вердиктов является единым для всех трех типов высказываний. Оно представляет собой интервал <принимаю; отбрасываю>. Промежуточные значения: «условно принимаю», «отодвигаю», «сомневаюсь» и т. д.

VI. Смешение объектного языка и метаязыка. В ходе дискуссии оценки высказываний и вердикты выражаются в высказываниях, которые сами, в свою очередь, оцениваются по общим правилам.

Настоящий период развития общества характеризуется обострением интереса к проблемам аргументации. Теперешнему специалисту важно уметь самостоятельно и оперативно анализировать и оценивать аргументацию, разрешать острые социальные и межиндивидуальные противоречия, которые нередко возникают в связи с необходимостью кого-либо из собеседников отстоять свою точку зрения по данному вопросу. Часто индивиды не приходят к единому мнению по обсуждаемой проблеме, вступают в конфликт друг с другом. Это помогает им не просто более тщательно обосновать свой тезис, выбирая для этой цели только наиболее значимые доводы, но и большее внимание уделить аргументам оппонентов, определяя не только те аспекты, где их доводы разумны, но и где они заблуждаются.

Конфликт — это базисный феномен, который лежит в основе функционирования общества. В любой социальной системе, состоящей из разнообразно связанных частей, обнаруживаются дисбаланс, конфликт интересов. В обществе всегда есть повод для конфликтной ситуации, так как время от времени в ней вспыхивает конкуренция отдельных индивидов по поводу дефицитных ресурсов, престижа, власти. Такие конфликты могут иметь место между индивидами, группами или между индивидами и группами. На подобные субъекты взаимодействия обратил свое внимание Л. Козер, развивая идеи, заложенные Г. Зиммелем. Г. Зиммель впервые отметил тот факт, что конфликт имеет позитивные функции. Ранее предполагалось, что если индивиды заинтересованы в сохранении и стабилизации той системы, в рамках которой они реализуют власть и влияние, то любой конфликт представляется им как нечто негативное, способное разрушить уже сложившийся и устоявшийся способ их жизнедеятельности. Однако не существует социальных групп без конфликтных отношений, и то, что конфликт подавляется, еще не говорит о гармоничных взаимоотношениях внутри группы.

Задавая границы между группами, конфликт способствует осознанию ими своей особенности, отличности от других. Группа осознает специфику своего мировоззрения, отличия своих убеждений от взглядов представителей иной группы. Благодаря ему происходит самоидентификация групп внутри системы, что способствует реализации одной из наиболее главных функций конфликта — установлению единства и сплоченности группы в связи с появлением чувства враждебности к иному коллективу. В отличие от Л. Козера Г. Зиммель не проводил различия между понятиями враждебности и конфликтного поведения, в то время как, на взгляд Л. Козера, подобное отождествление неправомерно, так как в отличие от конфликта, который с необходимостью приводит к изменению в предшествующих отношениях сторон, простая враждебность необязательно имеет такие последствия.

Конфликт имеет место в пределах принятых обществом норм и правил и способствует их осознанию у соперников, а также нередко приводит к изменению старых правил и созданию новых, так как он порождает такие ситуации, которые частично или полностью не были предусмотрены существующими правилами. Конфликт способствует приспособлению существующих социальных норм к уже изменившимся условиям жизни. Вырабатывая новые нормы и правила, необходимые для успешного функционирования социальной системы, конфликт, тем самым, выполняет функцию стимулятора социальных изменений. Общество извлекает из конфликтных ситуаций определенную пользу, поскольку конфликты, способствуя возникновению и изменению социальных норм, обеспечивают существование этого общества в новых условиях. Осознание индивидами того, что они в какой-то мере выступают от имени сверхиндивидуальной системы ценностей, делает каждую из сторон, полагает Г. Зиммель, более беспощадной в этой борьбе, так как они не связаны с ней своим личным интересом. Но не всегда может быть оправдана подобная точка зрения. Л. Козер полагает, что в тех случаях, где личный интерес и успех ценятся высоко, последний начинает обладать надличностной моральной значимостью.

На основании существующих норм формируются коалиции, включающие в себя ранее не взаимодействовавшие стороны для борьбы с общим противником. Таким образом, образуя коалиции, конфликт выполняет интегрирующую функцию. Он способствует не только снижению уровня социальной изоляции, но и объединяет такие группы, между которыми либо вообще не было бы никаких отношений, либо их бы соединяла обоюдная неприязнь и ненависть. Конфликт выявляет силу антагонистических интересов и, таким образом, задает основу для возникновения консенсуса.

Благодаря конфликту индивид может лучше узнать ранее незнакомого человека, и, тем самым, он закладывает фундамент для иных форм общения. Таким образом, конфликт выполняет коммуникативно-информационную функцию, ибо в результате взаимных столкновений люди могут сблизиться друг с другом, так как они лучше узнают друг друга, что нередко содействует замене ранее враждебного отношения дружественным. Предоставляя возможность конфликтующим сторонам непосредственно выразить свои требования, конфликт позволяет искоренить причины недовольства и восстановить социальную стабильность.

Конфликт выполняет позитивные функции как в общественной системе, так и в процессе аргументации. Благодаря возникшему между группами конфликту, индивиды могут выработать новые ценностные установки, объединиться в борьбе против неприемлемой для них позиции, лучше узнать другого человека.

Г.Х. фон Вригт замечает, что «нормы и оценки, хотя и исключаются из области истины, являются все же субъектами логического закона», поскольку логика имеет более широкие пределы, чем истина. Чтобы иметь основание для согласия с этим суждением, необходимо предложить такое определение отношения логического следования, которое работало бы и за пределами, ограничивающими область использования категории истинности. Эти пределы были обнаружены при попытках построить логику нормативных высказываний в их прескриптивной интерпретации. Но обобщенная характеристика этих пределов была дана Дж. Остином в его работе «How to Do Things with Words». Дж. Остин говорит о существовании высказываний особого рода, «перформативных высказываний», которые не обладают истинностной характеристикой, не говорят о мире, а сами являются его частью, особого рода действием, не сводимым к самому акту их произнесения.

Деонтические суждения являются одним из видов перформативных высказываний, определенными иллокуциями, определенными иллокутивными силами, анализ которых нуждается в привлечении средств прагматической логики. Нормативное суждение не существует вне нормативного речевого акта. «Нормативное» — это характеристика иллокутивной силы данного речевого акта, не фиксируемая средсвами классической логики. Иллокуции не могут иметь истинностной характеристики, они находятся в области действия семантики иного рода. Если дескриптивные высказывания рассматриваются нами как приемлемые, т. е. являются высказываниями, с которыми мы соглашаемся, в том случае, если мы склонны считать их истинными, то прескриптивные высказывания становятся приемлемыми там, где категория истинности уже не имеет силы. Здесь мы руководствуемся иными основаниями приемлемости. Мы соотносим эти высказывания не с реальным миром, о котором они не говорят, а с миром, который присутствует в языке и творится им. Отвечая на вопрос о приемлемости подобных высказываний, мы выясняем, совместимы ли они с другими выражениями языка, которые не ставятся нами под сомнение.

Казалось бы, формулируя понятие логического следования для иллокутивных актов, можно пока не отвечать на вопрос, почему мы называем некоторый иллокутивный акт приемлемым, а другой нет, доверяя нашей интуиции и откладывая ее экспликацию до лучших времен. Элементарный иллокутивный акт F(P) обладает двумя составляющими: иллокутивная сила (F) и пропозициональное содержание (P). Некоторый иллокутивный речевой акт F2(P2) является логическим следствием другого иллокутивного речевого акта F1(P1), если и только если всякий раз, когда мы утверждаем F1(P1), это означает для всякого разумного слушателя, что мы утверждаем и F2(P2). Но как сформулировать логические условия, гарантирующие приемлемость заключений в том случае, если исходные основания были приемлемыми, иными словами, как сформулировать критерии разумности слушателя, избегая, к тому же толкования самих условий приемлемости. Возможно ли это?

Хаим Перельман так характеризует одну из особенностей аргументационного анализа дискурса. В формальной логике из двух несовместимых высказываний по крайней мере одно является ложным. Иначе обстоит дело в аргументации. Констатация несовместимости может не вести к признанию ложности одного из высказываний. Просто мы ограничиваем область действия одного из них. Когда ребенку один из родителей велит ответить по телефону, что родителей нет дома, он ставит ребенка перед выбором, какую из двух норм предпочесть: «лгать нельзя» или «родителей надо слушаться». Делая выбор в пользу одной из норм, говорит Перельман, ребенок не делает вывода о ложности другой нормы, он просто ограничивает область действия одной из них.

Но в этом примере мы имеем дело с нормативными высказываниями, т. е. с обращенными к ребенку перформативами, у которых отсутствуют истинностные характеристики. Ни один из них не является ни истинным, ни ложным, но приемлемым или неприемлемым. Два иллокутивных акта могут быть несовместимыми в одном контексте произнесения, но быть совместимыми в другом. Из двух иллокутивных актов каждый в отдельности может быть приемлемым (в приведенном примере ребенок может выбрать любую из двух норм), но вместе — нет. Кажется, что правило введения конъюнкции для них работает не во всех контекстах произнесения. Конъюнкция двух высказываний, по отдельности приемлемых в любом контексте произнесения, неприемлема в некоторых контекстах произнесения. То же самое можно сказать и о других правилах логического следования, тем более о структурных фигурах заключения типа утончения, сокращения, перестановки и сечения. Логические правила и само определение логического следования нуждаются во введении в их формулировки корректирующих ссылок на контекст произнесения.

Известно, что речь об иллокутивных силах может идти только в ситуации диалога, поскольку перформатив обнаруживается, конституируется только в коммуникативном контексте, и его определенность задается конкретным контекстом произнесения. Поэтому не существует приемлемости иллокутивных высказываний безотносительно к участникам речевой коммуникации и ситуации произнесения. Кроме того, устанавливая приемлемость для меня некоторого высказывания, я соотношу его не с соответствующей предметной областью, а с моими представлениями о ней. Еще и поэтому то, что приемлемо для одного, может не быть таковым для другого.

В диалоге условия приемлемости исходных суждений должны быть одинаковы для обеих сторон диалога. Только в этом случае мы можем говорить, что логически правильное обоснование влечет приемлемое для обеих сторон заключение. И это должно быть явно установлено, констатировано как взаимоприемлемость. Диалог и является одновременно процедурой установления общих оснований преимлемости. Логический анализ перформативных контекстов должен фиксировать диалогическую ситуацию и располагать для этого соответствующими средствами.

Пропозициональное содержание речевого акта может быть выражено через дескриптив и, следовательно, обладать определенным истинностным значением. Иллокутивная сила этого речевого акта может быть успешной или нет в зависимости от контекста произнесения и выполнения определенных конститутивных правил языка (Дж. Серль). Допустим, что все участники речевой коммуникации находятся в одной системе конститутивных правил, и речевой акт, обладающий для одного определенной иллокутивной силой, обладает той же иллокутивной силой для всех участников коммуникации (в реальном общении это далеко не всегда так). Пусть в этой ситуации субъект права высказывается: (1) «Движение транспорта по улицам СПб со скоростью свыше 60 км/час запрещено». Запрет относится к действию, которое может быть описано дескриптивным высказыванием, фиксирующим нормативный случай или нормативное событие и обладающим определенной истинностной характеристикой. Если оно истинно, то запрет распространяется на описываемое действие, если ложно, то описываемое действие не подпадает под запрет. Движение транспорта, относительно которого будет истинным высказывание «Это транспортное средство движется со скоростью более 60 км/час», будет подпадать под этот запрет, движение транспорта, относительно которого это высказывание будет ложным, не подпадает под этот запрет. Но в этом случае ни ложность, ни истинность пропозиционального содержания никак не сказываются на иллокутивной силе речевого акта. Но возьмем высказывание (2) «Движение транспорта по улицам СПб со скоростью свыше 1000 км/час запрещено». Кажется, что высказывание (2) является следствием высказывания (1), поскольку мы не можем не согласиться с (2), соглашаясь с (1). Но в высказывании (2) пропозициональное содержание, описывающее нормативный случай, выражается заведомо ложным суждением. Это в свою очередь придает иллокутивной силе речевого акта семантическую аномальность: можно ли запретить то, что невозможно. Очевидно, что в этом случае надо вести речь о семантической (прагматической) пресуппозиции иллокуции, т. е. соотносить ее с хранящимся в нашем языке интенсиональным знанием о мире.

Формальный анализ корректности аргументации предполагает формулирование прагматических критериев как приемлемости перформативных актов, т. е. реальных единиц аргументативного дискурса, с одной стороны, так и форм следования, с другой.

* Работа выполнена в рамках проекта РГНФ № 01-03-00105а.

Бизнес как форма человеческой деятельности является в первую очередь предметной деятельностью, и как таковой он включает в себя не только лишь внешний мир, но некоторую качественную целостность, единство внутренних миров различных субъектов деятельности, в том числе и их хронологическое единство. «Это, — отмечал Ф.Т. Михайлов, — нами же друг для друга воспроизводимая и овнешненная чувственность для всех, кто до нас и вместе с нами воспроизводил и воспроизводит, целеустремленно изменяя напряжение того смыслочувственного поля наших непрерывных обращений друг к другу, которое иногда называют просто духовной, а иногда — духовно-практической культурой». Таким образом, любая предметная человеческая деятельность — это не просто коммуникативная деятельность, она также порождает и некое коммуникативное смыслочувственное поле. В свою очередь это поле влияет на сам характер коммуникативных взаимодействий, а, следовательно, и на предметную деятельность в целом.

Важнейшей специфической чертой бизнеса является то, что коммуникативное взаимодействие (интеракция) в нем — это не только (и не столько) передача информации, и даже не только общение между различными субъектами, но это, в первую очередь, аргументационное взаимодействие. Поэтому, в сфере предпринимательской деятельности мы имеем дело с коммуникативно-аргументационным полем, которое является первичной основой любой коммуникативной системы бизнеса. Общение как коммуникативный акт в бизнесе — это в первую очередь не когнитивное взаимодействие между людьми на базе изначально заданной общности, а сам процесс взаимного поиска этой общности. Причем важно не только найти объективно общее, но и убедить субъектов коммуникативного взаимодействия, что найденное принадлежит им обоим. А последнее и является ни чем иным, как логико-коммуникативной процедурой.

Бизнес как сфера человеческой деятельности представляет собой расширяющуюся систему. Сущностная природа капитала в том, что он постоянно ищет все новые и новые точки своего приложения, постепенно втягивая в свою сферу различные социальные группы. Конечно, бывают и исключения. Существуют фирмы, производящие элитную продукцию и не стремящиеся к расширению производства. Однако большинство предпринимателей стремятся постоянно увеличивать выпуск своей продукции, а тем самым захватить и новые рынки сбыта. С помощью рекламы и других средств воздействия на потребителя они аккумулируют коммуникативно-аргументационное поле и экстраполируют его как интенсивно: заставляя постоянных покупателей приобретать все больше и больше товаров именно данной фирмы, так и экстенсивно: включая в число своих клиентов новые социальные группы. Таким образом, расширение коммуникативно-аргументационного поля является одним из необходимых условий существования такой формы предпринимательской деятельности, как расширенное воспроизводство.

Система коммуникативных взаимодействий в бизнесе является изолированной системой. Она — часть всего коммуникативного бытия человека. Хорошо известно, что в реальной жизни существует достаточно развитая «теневая» структура социальных взаимосвязей. Наличие такой системы «теневой» коммуникации порождает мультиплицирование аргументов. Последнее во многом определено особенностями человеческой психики: большинство людей аргументы собеседника стремятся понимать в соответствии с некоторым, придуманным им подтекстом, а от самого собеседника ожидают понимания своей информации в «чистом» виде, то есть без подтекста. Однако теневая коммуникация порождена не только психологическими, но и социальными причинами. Так, например, в любом обществе существует различие между формальной буквой закона и реальной практикой их выполнения. Таким образом, уже в этом несоответствии заложена возможность существования наряду с официальной коммуникативно-аргументационной системой ее дополнение — теневой. При определенных условиях — это дополнение может стать по своей сущности намного обширнее дополняемого. В советское время большинство из остродефицитных товаров не продавалось, а реализовывалось по иным каналам, работающим на основе личных взаимосвязей его участников. Конечно, наличие теневой системы коммуникации не является характерной чертой только социализма. Такая система существует и при развитых капиталистических отношениях.

Теневая система коммуникаций также образует свое коммуникативно-аргументационное поле, взаимодействующее с полем «видимой» системы коммуникаций. В норме суперпозиция этих полей должна способствовать развитию частнопредпринимательской деятельности. Однако в условиях постсоветской действительности мы имеем дело зачастую с прямо противоположным феноменом. Так, например, у нас в Белоруссии многие люди, занимающие ответственные посты в госаппарате, видимым образом агитируют за развитие бизнеса и одновременно в частном порядке говорят прямо противоположное. Более того, часть из таких госчиновников (в основном это бывшие партийные работники) сами начинают активно заниматься частнопредпринимательской деятельностью и образуют между собой некое коммуникативно-аргументационное поле, силовые линии которого направлены на уничтожение всего существующего коммуникативного поля бизнеса в целом. Таким образом, часть стремится выжить и процветать не просто путем паразитирования на целом, а путем уничтожения этого целого. Хорошо известно, что первые бизнесмены также создавали свою теневую систему аргументации и коммуникации. Она базировалась на доверии не только к своим (протестантам), но и к бизнесу в целом. Доверия и симпатии к бизнесу как таковому у наших чиновников нет, а следовательно, и созданная ими теневая система может базироваться лишь на недоверии и ненависти людей друг к другу, а также к их деятельности. Наличие такой системы, на наш взгляд, является одной из главных причин, препятствующих развитию полноценной системы частного предпринимательства на постсоветском пространстве.

Феномен убеждения изучается многими науками. Широкое разнообразие средств и методов аргументации делает необходимым ее всестороннее изучение. Проблемы, связанные с изучением процесса убеждения, стали предметом интереса еще в Древней Греции. Разработанная Аристотелем теория категорического силлогизма была дополнена его последователями. Постепенно совершались шаги в направлении дальнейшей формализации и символизации рассуждений, что нашло свое отражение в исследованиях Гильберта, Фреге и других.

С другой стороны, тот же Аристотель положил начало другого рода исследованиям, а именно исследованиям, касающимся проблем риторики, чему посвящены такие его работы, как «Риторика», «О софистических опровержениях», «Топика».

Таким образом, аргументация может быть представлена как формальная процедура принятия какого-либо положения. Здесь мы вступаем на путь формально-логического анализа аргументации, и центральным при таком подходе будет понятие доказательности. Хорошо разработанный, искусственный символический язык открывает широкие возможности для таких исследований. В другом случае мы будем представлять аргументацию как своего рода лингвистическую деятельность, когда она рассматривается как процесс, совершаемый реальными людьми в действительности. Главным здесь для нас будет понятие убедительности.

Оба вышеуказанных направления развивались на протяжении веков, но пристальное внимание ученых ко второму направлению исследований и к изучению аргументации было вызвано сравнительно недавно. Мы это связываем с интересом к логике и методологии гуманитарных наук в целом. Вопрос о необходимости логической реформы, поставленный еще неокантианцами, получил широкое освещение в наши дни. Приобрел актуальность вопрос применимости естественнонаучных методов в области гуманитарных наук, а в частности, внимание привлекла проблема применимости логических методов исследования в анализе процессов мышления.

Постепенно второе направление исследований, заданное еще Аристотелем, пришло к тому, что впоследствии было названо «неформальной логикой». Одним из основоположников этого направления можно признать Х. Перельмана. Эта проблематика рассматривалась также другими исследователями, и в их взглядах можно найти много общего. Ими был отмечен специфический характер человеческой коммуникации. Особое внимание уделяется конвенциональному характеру естественных языков, анализу характерных речевых оборотов, роли контекста в аргументации.

При изучении аргументации как лингвистической деятельности на первый план выходит язык Характерной особенностью речевой деятельности является наличие в большей степени подразумеваемого, нежели выраженного в эксплицитной форме содержания. С этой проблемой напрямую связана проблема ясности и четкости формулировок. В аргументационном процессе происходит постепенное уточнение понятий с целью выявить их смысл. Все эти особенности затрудняют анализ аргументации логическими средствами. Логика сталкивается с разного рода трудностями, проникая в гуманитарную сферу. Перед логиками встает проблема формализации гуманитарных понятий (любовь, дружба и т. п.). Тем не менее анализ логико-эпистемических аспектов аргументации так же важен, как и анализ ее языкового выражения, осуществляемого в рамках «неформальной логики».

Подходы формальной и «неформальной» логик взаимодополняют друг друга, так как уделяют внимание разным сторонам аргументационного процесса. Все дело в том, под каким углом мы изучаем аргументацию и что хотим в ней увидеть. Далеко не все аспекты аргументации могут быть охвачены стандартами дедуктивной и индуктивной логик. Средства анализа современной формальной логики позволяют прояснять разнообразные языковые контексты. Что касается техник, предлагаемых «неформальной логикой», то они оказываются более доступными для применения на практике при анализе внелогических приемов убеждающего воздействия.

Литература

Во второй половине ХХ столетия возникает так называемое неформальное направление в развитии логической мысли. Предметом исследования неформальной логики в первую очередь является проблематика, которая касается теории аргументации. Исследователей интересуют вопросы, связанные с повседневными аргументационными процессами, с ошибками, которые люди допускают в реальных процессах коммуникации.

Следует отметить, что иногда неформальная логика (informal logic) определяется как теоретическая альтернатива формальной логике. Иначе говоря, это определение можно истолковать как попытку развить логику, которая может анализировать и оценивать «неформальное рассуждение», имеющее место в естественных языковых контекстах, например, в политических дебатах, законодательном судопроизводстве, в социальных комментариях и некоторых мнениях, приводимых в средствах массовой информации (в газетах, журналах, ТV, в Интернете, и т. д.).

Можно выделить три четких направления в аргументации, характеризующих неформальную логику. Первое — основано на теории ошибок, второе — является риторическим, третье — это диалогическое. Ранние подходы к неформальной логике характеризуются акцентированием внимания на теории ошибок. Это направление подвергалось критике многими теоретиками и постепенно уступило место более общему принятию в расчет правильного (в общепринятых нормах) рассуждения, относящегося к этой категории. Границы теории ошибок остаются предметом обсуждения и большого количества дискуссий и дебатов (о чем свидетельствуют статьи в книге Ганса Гансана и Роберта Пинто «Ошибки»). Но несмотря на это формальные и неформальные ошибки продолжают быть предметом исследований. Изложение теории ошибок Аристотелем и его теория риторики остаются основой для дискуссий и исследований. Две современные работы, которые подвержены влиянию неформальной логики, — это работы Хэмблина «Fallacies» («ошибки») и Тулмина «Использование аргумента». Подход Хэмблина служит общей точкой для посылок, так же как и работа Дж. Вуда и Дугласа Уолтона, которые рассматривают в своих работах большое разнообразие ошибок. Интересным является то, что их ранние работы, а также последняя работа Вуда характеризуются использованием формальных методов анализа.

Второе направление заимствовано из риторических основ. В большей степени, чем формальная логика, эти перспективы традиционно акцентировали внимание на аргументе и влиянии. Поэтому многое объясняется через обсуждение и анализ черт неформального рассуждения, которые распространяются за пределы традиционных логических исследований. Риторическая выразительность во влиянии на аудиторию подчеркивает особый составляющий эффективного аргумента, выходящий за пределы логических понятий о действительности и обоснованности. Действительно, жизненный аргумент, который является обоснованным (например, дедуктивно правильный с истинными посылками), может быть полностью неэффективным, если будет строиться таким образом, что будет нарушать прочно удерживаемые сентименты (чувства, вызывающие жалость) предназначенной для него аудитории.

Третье отличительное направление в неформальной логике вытекает из теории общения (коммуникативной теории). Оно рассматривает аргументацию как форму диалогического обмена и дискуссионного решения, которое должно соответствовать скрыто-нормативным правилам. Эти правила определяют, какие ходы и контр-ходы являются приемлемыми и неприемлемыми в диалоге. Понимание таких правил и признание того, что эти правила для диалога отличаются в разных видах контекстов (научных, политических и т. д.), является, в этом отношении, ключом к пониманию аргумента. Проблемы, связанные с частными аргументами, например ошибки, объясняются как нарушение правил диалога.

Выдающимся представителем диалогического направления в неформальной логике является Дуглас Уолтон. Подобно другим исследователям этой проблемы, развивающим это направление, на него в значительной степени повлияла голландская «pragma-dialectic» теория аргументации, разрабатываемая Францем Х. ван Эмереном и Робом Гротендорстом в Амстердамском университете. Взятая в связке с неформальной логикой, с движением критического мышления и смежных дисциплин, прагма-диалектическая теория способствует развитию теории аргументации и создает условия для интенсивных международных исследований и дискуссий.

Подводя итоги, можно сказать, что неформальную логику можно определить как сферу, которая «выделилась» из формальной логики. В некоторых случаях это «выделение» характеризуется сильным отклонением от формальных методов анализа, но взаимосвязь последнего (отклонения) с неформальной логикой является предметом спора. В будущем неформальная логика может быть соединена с формальной логикой при помощи попыток конвертирования ее внутреннего содержания в формальные аналоги, которые могут быть использованы для построения компьютерных моделей естественного языкового мышления и в поисках АI (искусственный интеллект), и т.д.

В литературе известны многие определения дискурса, среди которых привлекает внимание дефиниция, где дискурс определяется как «текст, содержащий рассуждения».

Необходимо принять во внимание, что критерии определения дискурса как нормального следуют из критериев идеального общения, а под девиантным дискурсом понимается отклонение от нормального в аспекте субъективности, реальности и нормативности. Основное внимание в тезисах будет уделено особенностям дискурса в аспекте нормативности.

Если характеризовать условия выполнения норм в идеальном дискурсе, необходимо отметить, что и обстоятельства в таком дискурсе должны быть идеальными. Другими словами, нормы в таком дискурсе должны выполняться при любых условиях.

В нормальном дискурсе всегда могут существовать обстоятельства, при которых норма может не выполняться. Здесь мы сталкиваемся с противоречием между реальными нормами и их несоответствием универсальным нормам идеального дискурса. Рассмотрим это на примере такой прагматичной нормы, как критерий искренности. Условие искренности, которое Дж. Серль выдвигает как одно из 12 «значимых измерений» для своей классификации речевых актов, выполнимо, в действительности, только в условиях идеального дискурса.

С одной стороны, отступление от нормы (в данном случае несоблюдение условия искренности) оборачивается девиациями в нормативном аспекте, с другой стороны, мы сталкиваемся с невозможностью такого критерия в нормальном дискурсе отвечать условию выполнимости нормы в реальных условиях.

Условие искренности, выдвигаемое в нормальном дискурсе, приводит к нормативной девиации, как полному или частичному отрицанию легитимной нормы. Рассмотрение норм, которые полностью соответствуют идеальному дискурсу и в реальных условиях невыполнимы, можно рассматривать как разновидность нормативных девиаций. А сами нормативные девиации — как преодоление противоречия функционирования универсальных норм идеального дискурса в нормальном дискурсе.

Начиная с вопроса о том, может ли логическое (рациональное) мышление иметь риторический характер и быть выражено в риторических формах, приходим, казалось бы, к очевидному ответу. Логическое мышление в качестве рационального процесса исключает какие бы то ни было риторические элементы, поскольку они разрушают чистоту и ясность рациональности. С этой точки зрения риторика рассматривается как чисто техническая доктрина.

Следует согласиться с Е. Грасси, что решение проблемы риторической «окраски» рационального мышления может быть обнаружено на следующем пути. Знание чего-либо есть умение (возможность) это доказать. Доказывать (apo-deiknumi) значит демонстрировать, что нечто есть нечто на базе чего-то. Иметь нечто через что демонстрируется и определенно объясняется нечто другое и значит иметь фундамент (основание) для знания. Аподиктическое, демонстративное рассуждение (речь) есть такой сорт рассуждения (речи), который обосновывает определение некоторого феномена через прослеживание его вплоть до окончательных принципов, или archai. Ясно, что первые archai любого доказательства и, следовательно, знания не могут быть доказаны сами по себе, потому что они не могут быть объектом аподиктического, демонстративного, логического рассуждения (речи), в противном случае они не могли бы быть исходными допущениями. Их невыводимость, первичный характер очевиден из того факта, что без них мы не можем ни говорить, ни вести себя, так как и речь и человеческая деятельность (поведение, практика) просто предполагают их. Но если исходные утверждения (допущения) не являются демонстративными, каков характер той речи, в которой они выражаются? Очевидно, этот тип речи не может иметь рационально-теоретического характера.

Другими словами, очевидно, что рациональный процесс и, следовательно, рациональная речь (рассуждение) должны двигаться от формулировки первых принципов. Здесь мы сталкиваемся с фундаментальным вопросом о характере формулировки базисных посылок. Ясно, что в силу принадлежности этого типа выражений к оригинальному, невыводимому, они не могут обладать аподиктическими, демонстративными характером и структурой, но являются полностью индикативными. Именно индикативный характер archai вообще делает демонстрацию возможной.

Индикативная или аллюзивная (semeinen) речь обеспечивает каркас, в рамках которого может появляться доказательство. Более того, если рациональность идентифицируется с процессом прояснения, мы вынуждены допустить, что первичная ясность принципов не является рациональной, и признать, что соответствующий язык в своей индикативной структуре обладает «евангелическим» характером (в оригинальном греческом смысле слова, т. е. характером «замечающим»).

Подобная речь является непосредственным «показыванием» и, ввиду этого, является «фигуративной» или «образной» и, таким образом, в оригинальном смысле «теоретической» (theorein, что значит «видеть», «смотреть»). Она является метафорической, т. е. она показывает нечто, обладающее смыслом, и это значит, что тому, что показано, речь передает (metapherein) сигнификацию; в этом смысле речь, реализующая это «показывание», представляет перед глазами (phainesthai) сигнификацию. Эта речь является и должна быть в своей структуре образным языком.

Если образ, метафора принадлежат к риторической речи (и ввиду этого обладают патетическим характером), первая, «архаическая» речь (архаическая в смысле arche, archomai, archontes) не может иметь рациональный, но лишь риторический характер. Таким образом, термин «риторический» допускает основательно новую сигнификацию; риторика не является и не может быть искусством, техникой внешнего убеждения. Она является, скорее, речью, которая является основанием, базисом рационального мышления.

Эта оригинальная речь, вследствие своего «архаического» характера, обрисовывает каркас для любого рационального рассмотрения и, имея это в виду, мы обязаны сказать, что риторическая речь «предшествует» любой рациональной речи, т. е. она обладает «профетическим» (prophainesthai) характером и никогда не может быть вновь воспринята, понята с рациональной, дедуктивной, точки зрения. И это трагедия рационалистического процесса.

Более того, знание, или объяснение чего-то через его причину, конституирует процесс, который, как таковой, обладает временной природой, так как поскольку нечто случается, оно является историческим феноменом, проходящим через различные моменты времени. Первичная же речь показывает себя мгновенно (exaiphes). Она не находится внутри исторического времени, она является источником и критерием движения рационального процесса разъяснения.

Таким образом, риторике в общем приписывалась формальная функция, в то время как episteme как рациональное знание должно было наполнять истинное, фактуальное содержание. Это различие является весьма значимым, потому что сущность человека обусловлена и логическими, и эмоциональными элементами, и, в качестве результата, речь должна достигать человека как единства logos’a и pathos’а, если она апеллирует к обоим этим аспектам.

Подводя итоги, необходимо провести различие между тремя типами рассуждения, или речи. Первый — это внешняя, риторическая речь в общем значении этого выражения, которое указывает только на образы, поскольку они влияют на страсти (чувства). Поскольку эти образы не ведут происхождение от понимания, они остаются объектами мнения. Это случай чисто эмоциональной, ложной речи — «риторики» в обычном негативном смысле слова. Второй тип — это рассуждение, возникающее исключительно из рационального источника. Оно истинно, поскольку обладает демонстративным характером, но оно не может произвести риторического эффекта, потому что чисто рациональные аргументы не влияют на чувства, иными словами, это «теоретическая» речь в обычном смысле. И, наконец, третий тип — истинная риторическая речь. Она ведет свое происхождение от archai. Данная речь есть речь мудрого, sophos, который не только epistetai, но который и ведет, и руководит, и влияет.

В докладе на примере анализа диалога «Горгий» Платона, размышлений Аристотеля по поводу вопроса и вопросно-ответной процедуры (ВОП) будут рассмотрены, с одной стороны, некоторые аспекты процессов зарождения искусства аргументации и критического мышления в истории европейской культуры, с другой — определенные способы функционирования ВОП как одной из форм рассуждения, активно используемого в современной политической и управленческой культурах.

Диалоги Сократа/Платона содержат в себе практические образцы всех возможных способов использования вопросов и вопросно-ответных процедур. Вместе с тем в этих диалогах можно вычитать и теоретические установки о том, как надо работать в рамках вопросно-ответной процедуры. Однако собственно теоретические и методические установки Сократа/Платона в области вопросно-ответных процедур, насколько мне известно, остались практически незамеченными в работах по теории вопроса. Мало разработанным остается и аристотелевское пространство, принадлежащее области ВОП. Именно на определенное восполнение этих пробелов и будет ориентирован текст доклада. Однако для того чтобы предложенная в докладе интерпретация текстов Платона и Аристотеля была максимально прозрачной, в докладе будет представлена краткая справка об истории вопроса о вопросе, будут изложены некоторые теоретические установки в области вопроса и вопросно-ответных процедур. В частности, будут проанализированы некоторые проблемы явных и неявных предпосылок вопросов, виды вопросов, уровни вопрошания.

Логика, как теория эффективной аргументации, востребована только в таких ситуациях, когда люди имеют возможность публично и результативно отстаивать свои интересы. Иначе говоря, востребованность логики предполагает: 1) наличие интересов, прежде всего — собственности; 2) возможность эти интересы публично отстаивать и продвигать, в том числе: совершать сделки, торговаться, что возможно только в условиях более или менее развитых рыночных отношений; доказывать свое право в суде, что возможно только при наличии правовой культуры; выражать свою политическую волю, что предполагает развитие хотя бы начальных форм демократии; 3) наличие развитых межкультурных контактов, когда представители разных народов и государств, говорящие на разных языках, исповедующие разные религии, имеют опыт общения, в котором они не только понимают друг друга, но и умеют договариваться, находя некую общность интересов.

Таким образом, для востребованности публичной аргументации и логики как учения об условиях ее эффективности необходимы свобода, рынок, правовая культура, демократия и открытость общества. Неспроста логика как теория и искусство эффективной аргументации возникла в IV в. до н. э. практически одновременно именно в Античной Греции и Древней Индии и в своем аргументативном содержании с тех пор претерпела лишь несущественные изменения.

Обычно роль логики в становлении и развитии цивилизации связывается с тем, что она, наряду с иудео-христианско-исламской идеей монотеизма, обусловила становление идеи рациональности и, тем самым, возможность научно-технического прогресса. Не будет преувеличением сказать, что логика выступает своеобразной несущей арматурой современной культуры и цивилизации — от образования, науки и права до техники и информационных технологий.

Менее очевиден, но не менее важен вклад логики в нравственную и даже политическую культуру. Например, в становление и развитие идей толерантности и ненасилия.

Существует очевидная корреляция между нетерпимостью и отсутствием логической культуры аргументации. Круг некорректных приемов довольно широк. Особое место среди некорректных приемов «аргументации» занимает так называемые «механические аргументы»: угроза насилием и, тем более, прямое насилие — экономическое, политическое или другое принуждение вплоть до физического, а то и просто «палочные доводы». Разновидностью механической аргументации является «argumentum ad morti»: от угрозы смертью до ее осуществления.

Подобная «аргументация» — проявление не только полемической несостоятельности. Она свойственна лицам, не владеющим истиной, чьи мысли, сознание не адекватны реальности. Поэтому насилие над реальностью, над другими людьми оказывается единственным доступным им доводом: жезл Ивана IV, дубинка Петра I, пистолеты и бомбы народовольцев, «диктатура пролетариата», саперные лопатки, заказные убийства, рэкет....

Логично — значит, рационально, конструктивно, значит — общезначимо, апеллирует к взаимопониманию и общепринятым правилам рассуждения. И потому логично — убедительно, так как вменяемо и ответственно, проверяемо и конкретно. Логическая и нравственная культуры — две стороны единства человеческой свободы и ответственности. Не случайно стоики так сближали логику и этику.

Свободный человек относится к другому как такому же свободному, учитывая его интересы, вступает в диалог и ответственные отношения. И ему нужна логика. Самоуверенному самозванцу, знающему, как других сделать счастливыми помимо, а то и вопреки их воле, она не нужна. Поэтому он нетерпим. Ему нужны только идея, лозунги и действия. А кто не с нами, тот против нас. Единственный довод — «механический».

Толерантность (терпимость) — это, прежде всего, допущение существования иного, предположение возможности его существования, В наиболее зрелой форме она предполагает также согласование взаимных позиций. Если я терпимо отношусь к носителям иной этнической культуры, религиозных, политических, эстетических и прочих взглядов, норм, ценностей, то я допускаю их существование, признаю за ними такой же экзистенциальный (онтологический) статус, что и своих представлений. Иначе говоря, я признаю наличие чего-то общего с ними. Например, несмотря на наши различные с ними идентичности, я признаю нечто общее, что я разделяю с ними. Это может быть общая государственная и соответствующая правовая системы, язык, историческая судьба и т. п.

Оппозицией толерантности является нетерпимость в двух основных ее формах: пассивной и активной. Вектор реализации пассивной нетерпимости направлен на самого субъекта нетерпимости. Фактически речь идет о реализации эскапистской стратегии «ухода»: отказе от общения, покидании помещения, отъезде, переезде и т. п. Активная же нетерпимость всегда направлена на другого, она — суть стремление к доминированию одной силы в ее противостоянии другой, вплоть до ее подчинения или уничтожения. Она проявляется в широком спектре насилия («механической аргументации»): от угроз до принуждения и прямого физического воздействия вплоть до лишения жизни.

Особого внимания заслуживает соотношение и взаимосвязь пассивной и активной форм нетерпимости. Не обусловлена ли парадоксальность российского духовного опыта, сочетающего эскапизм и терпимость малой плотностью населения и возможностями миграции? Не случайно всякий раз в российской истории пространственные ограничения порождали взрыв социальной нетерпимости и насилия.

В свете изложенного, можно признать, что логическая культура является интеллектуальным выражением толерантности. Эта констатация открывает широкую перспективу формулировки и анализа логических моделей толерантности — в рамках как классической, так и модальных логик. Собственно, именно к логическим и математическим моделям терпимости и справедливости и сводятся споры современных западных либералов.

Правда, признание очевидной корреляции толерантности и логической культуры порождает новые вопросы. Например, распространяется ли толерантность в ее логической интерпретации на допущение противоречия? Означает ли оппозиционность нетерпимости и насилия толерантности и логической корректности невозможность их логического анализа?

Понятие «ложь» в логике, как правило, используется как истинностная оценка, которая приписывается высказыванию. Однако термин «ложь» можно рассмотреть и с другой точки зрения, как определенный вид интеракции в процессе коммуникации. При таком подходе дать однозначное определение лжи не представляется возможным, так как можно выделить ее различные разновидности.

Если ложь используется в процессе аргументации коммуникантом с целью манипулирования собеседником, введения его в заблуждение, то можно выделить «ложь в явном виде» и «ложь в скрытом виде». Ложь в явном виде всегда базируется на сознательном намерении человека использовать ложное утверждение как истинное. С таким пониманием лжи связаны два приема, которые в литературе известны как «лживый аргумент» и «субъективный аргумент».

Сущность первого состоит в том, что в процессе спора коммуникатор сознательно использует аргумент, ложность которого ему известна. В этом случае логико-когнитивное описание лжи как интеракции можно представить в таком виде:

Во втором случае, хотя субъективный аргумент и может быть ложным утверждением, однако при этом коммуникатор, который его вводит, знает, что его собеседник считает его истинным. В данном случае ложь не вводят в сознание другого человека, а заимствуют ее у него. Логико-когнитивное описание лжи как интеракции здесь может выглядеть так:

В случае лжи в скрытом виде не используются явно ложные аргументы. Тут ложь базируется на сознательном намерении одного из участников коммуникации создать у партнера ложное, искаженное представление о предмете, однако при этом он не выдает ложное за истинное, как имеет место в случае лжи в явном виде. Можно выделить такие виды лжи в скрытом виде: ложь при помощи полуправды и ложь при помощи правды.

В первом случае собеседнику сообщается полуправда, рассчитывая на то, что он сделает из нее ложные выводы. Как правило, в этом случае обманщик утаивает некоторые факты, которые важны для понимания всей картины, для создания адекватной модели действительности. Логико-когнитивное описание лжи как интеракции в этом случае может быть представлено таким образом:

Иногда успешный обман в этом случае основывается на эффекте обманутого ожидания, суть которого заключается в том, что собеседник на основе предоставленных данных прогнозирует наиболее вероятное с его точки зрения развитие событий в будущем, а обманщик нарушает эти ожидания и поступает совсем не так, как от него ожидали.

Во втором случае правда произносится таким образом, что в нее трудно поверить. В коммуникации такой вид лжи реализуется тогда, когда коммуникатор точно знает, что партнер не верит ему и ожидает от него ложь. Логико-когнитивная схема этой интеракции такова:

Если коммуникатор не ставит целью обмануть собеседника, то можно выделить такие разновидности лжи, как «осознанную ложь» и «неосознанную ложь».

Логико-когнитивная схема первой интеракции такова:

Для этого случая как пример можно привести такой модус лжи, как «вранье». В этом случае коммуникант не рассчитывает на то, что ему поверят, у него отсутствует намерение обмануть собеседника. Вранье — это не столько способ умышленного искажения фактов действительности, сколько способ установления контакта и сближения коммуникантов.

Логико-когнитивная схема второй интеракции может быть представлена таким образом:

Разносторонность вклада Аристотеля в риторическую часть современной аргументологии до сих пор мешает оценить, идущая еще от римских ораторов традиция, согласно которой риторика является исключительно искусством говорить красиво. В аристотелевском риторическом наследии проблемы красноречия, действительно, занимали важное место. Вместе с тем гораздо более значимой в нем была тема убеждения и аргументации. Для самого Аристотеля риторика в первую очередь была универсальной наукой об убеждении, а во вторую или даже, может быть, в третью очередь, искусством говорить красиво. Аристотель четко различал два вида убеждения — вербальное, связанное с использованием разума, и невербальное, базирующееся на физическом насилии. Факторами вербального убеждения были этос, патос и логос риторического процесса. Разновидностями невербального убеждения для Аристотеля были подкупы, пытки и т. п. Сравнивая между собой вербальное и невербальное убеждение, Аристотель явно отдавал свои симпатии первому, а именно пистис, искусству аргументации.

Аристотелевское учение о пистис включало в себя следующие компоненты — теорию оратора и аудитории; концепции исходных посылок аргументации; риторических индукции, силлогизма (энтимемы), общих и частных топосов убеждения, способов соединения и разъединения аргументов. Если в современной литературе аристотелевские теории этоса, патоса и логоса аргументации, оратора и аудитории до сих пор считаются почти бесспорными и заслуживающими чуть ли не в простой эмпирической иллюстрации, то перечисленные выше концепции пистис до сих пор неоправданно остаются в тени. Для того чтобы ввести последние в активный оборот современной аргументологической мысли, их полезно эксплицировать и вписать в определенный смысловой контекст. Решая эту задачу, вначале отметим, что, согласно Аристотелю, исходные посылки аргументации могут быть трех видов: вероятные, несомненные (необходимые) и случайные. Утверждение «дети любят конфеты» — пример вероятной посылки. Предложение «Эта женщина родила, так как у нее есть молоко» — иллюстрация несомненной посылки, а предложение «У этого человека лихорадка, так как он часто дышит» — случайной. «Сырьем» для вербального убеждения могут быть посылки всех трех видов. В этом следует видеть специфику аристотелевского понимания рациональности, разумности как мировоззренческой основы аргументации.

Другими важнейшими элементами пистис у Аристотеля являются риторическая индукция и дедукция. Согласно Аристотелю, риторическая специфика индукции состоит в том, что она является примером, содержание которого берется из жизни. Риторическую специфику дедукции Аристотель усматривал в том, что она по преимуществу имеет вид энтимемы. Согласно аристотелевским представлениям, использование примера уместно только тогда, когда оратор не в состоянии предложить своей аудитории энтимему. Аргументологическая специфика риторической индукции, по Аристотелю, состояла не только в несомненном характере ее посылок, но и в том месте, которое она занимала в структуре некоторого дискурса как целого.

Строительным материалом риторической дедукции, согласно Аристотелю, являются топосы, так называемые общие места рассуждения. По представлениям Аристотеля, топосы бывают двух видов: универсальные и частные. Стагирит различал два вида риторической дедукции (энтимемы) — показательный и обличительный. Различие между ними усматривалось в следующем. Посылки показательной энтимемы признаются аудиторией, и наоборот, в обличительной энтимеме аудитория не разделяет посылок, используемых оратором.

В «Риторике» Аристотеля было рассмотрено несколько десятков схем аргументации. В современной научной литературе интерес к ним, по-моему, неоправданно низок. Это лишний раз свидетельствует об актуальности преодоления отрицательных последствий интерпретации аристотелевской риторики как чисто элокутивной науки. Еще более существенным является современное прочтение аристотелевского учения о топосах. Оно, на мой взгляд, способствовало бы решению следующих взаимосвязанных задач. Во-первых, задачи по углублению обоснования аргументационно-центричного характера не только аристотелевской риторики, но и риторики вообще, и, во-вторых, задачи на поиск связи между теорией аргументации, с одной стороны, и античной топикой — с другой. Последнее позволило бы более точно определить предметную область современной топики, идентифицировать ее дисциплинарную принадлежность.

В современной логико-риторической литературе в активном обороте находятся выражения «новая риторика», «новая диалектика». Они не могут не провоцировать мысль исследователя и имеют важное значение для практики преподавания. Пытаясь разобраться в семантике интересующих нас выражений, полезно обратить внимание на то, что все, создаваемое человеком, пронизано преемственной связью прошлого, настоящего, будущего. Старое и новое в этой перспективе не являются оценками — «хорошо», «плохо». Разумно полагать, что различения между старой и новой риторикой могли актуализироваться всякий раз, когда происходило переосмысление предмета, целей и задач риторической науки или даже поиск ее национальной специфики. Например, для Феофана Прокоповича современная ему польская риторика по отношению к другим риторическим концепциям была новой. Очевидно, что риторика Аристотеля по отношению к риторике Квинтилиана была старой, а последняя была старой по отношению к риторике Перельмана. Наряду с указанными аспектами семантики выражений «старая риторика» и «новая риторика» в современной научной и педагогической литературе все более и более заметным становится другой аспект рассматриваемой семантики. Его можно выразить с помощью вопроса: «А как соотносится создаваемая тем или иным авторам и по определению новая риторика с риторическим наследием?» матрицей постановки данного вопроса может быть гегелевское снятие. Использование его позволяет выделить три типа отношений между старой и новой риторикой — тождества, различия, противоречия. На первый взгляд вряд ли какой-нибудь серьезный исследователь возьмется защищать представление о том, что понятия «старой и новой риторики» тождественны или, наоборот, контрадикторны. Действительно, если новая риторика является другим именем для риторики старой, то напрашивается вопрос, а чего же в ней нового, и наоборот, если старая и новая риторика не имеет ничего общего, то как можно говорить о том, что одна из них является риторикой вообще? Вместе с тем о культуре обращения с понятиями «старая и новая риторика» иногда забывают даже очень глубокие отечественные авторы. С одной стороны, в работах отечественных филологов можно найти утверждения о том, что «теория риторики уже создана и современным исследователям остается лишь комментаторская работа». С другой стороны, не редкостью являются и прямо противоположные суждения — «Современная риторика является синтезом лингвистики, семантики, герменевтики и т. д. и т. п.», что невольно наталкивает на мысль о том, а является ли современная, т.е. новая риторика риторикой вообще? Двигаясь дальше в семантике понятий «старая риторика» и «новая риторика», важно обратить внимание на теоретические проблемы, связанные с использованием этих понятий. В современной научной литературе представлен мульти-версум значений выражения «новая риторика». Сегодня новой риторикой называют и научную стадию развития старой риторики (Ю. Коппершмидт), и науку в отличие от старой риторики как только искусства (П.Ц. Агаян), и учение о фигурах речи (льежская группа «ми»), и теорию аргументации (Х. Перельман). Важное место в мульти-версуме смыслов «новой риторики» занимают также представления о том, что она является теорией взаимопонимания людей (А. Ричардс), системой принципов вербальной коммуникации и персуазивных компонентов работы современных средств массовой информации. Как представляется, понятия «старая риторика» и «новая риторика» в современной литературе используются как краткие представления о предметной области, целях и задачах риторического знания и являются как бы веберовскими «идеальными типами», не имеющими одного-единственного референта. Их назначение состоит в упорядочивании массива знания, его категоризации, систематизации и фиксировании преемственной связи. С этой точки зрения новая риторика Перельмана, имеющая больше общего с риторикой Аристотеля, чем с риторикой Цицерона, относится к одному массиву знания, а новая риторика льежской группы и риторика Квинтилиана — к другому. Таким образом, изучая риторику, очень важно понять, о каком же массиве знания идет речь, когда используется выражение «новая риторика», и какие преемственные связи существуют между нею и другими массивами знания.

Одним из следствий разработки Х. Перельманом теории аргументативной риторики стала концепция неформальной аргументации и проблема ее функционирования в риторической (воздействующей) коммуникации. Специфика неформальной аргументации как персуазивного фактора коммуникации раскрывается посредством типологизации аргументативных фигур речи с точки зрения изменения взгляда на предмет, наличия или отсутствия связи между элементами аргументативных фигур и классификации элементов аргументативных фигур.

Фигуры речи становятся структурными элементами речевой техники аргументации, если и только если изменяют перспективу взгляда на предмет. Перельман различает три фигуры — фигуры выбора, присутствия и объединения. В ситуации фигуры выбора говорящий направляет мысль слушающего на определенный аспект предмета при наличии многих аспектов (например, дефиниция, предложенная оратором, реприза или повторение, метафора). Фигура присутствия позволяет конкретизировать предмет в сознании слушающего (например, ономатопея («производство» имен); амплификация как использование синонимических определений, сравнений, образных выражений для усиления выразительности высказываний; повтор; градация; интерпретация и др.). Фигура соединения обеспечивает установление общего взгляда оратора и аудитории на предмет речи (например, диалог; эналлага (перестановка) признака, времени или лица (эналлага признака: «неопровержимая сила доказательств» вместо «сила неопровержимых доказательств»); обращение, риторический вопрос).

На основании наличия или отсутствия связи между элементами аргументативной фигуры Перельман выделяет ассоциативную и диссоциативную аргументацию. Ассоциативная аргументация строится на семантическом единстве или близости понятий, их систематизации по таксономическому принципу, согласно которому значимость (ценность) одного элемента детерминирована значимостью (ценностью) других. Например, в высказывании «те сентенции блещут, которые кратки» (Гораций) посредством количественного топоса устанавливается связь между эффектом, производимым сентенцией и формой ее изложения во времени. Диссоциативная аргументация, напротив, строится на разнородности, несвязанности элементов дискурса обоснования. Например, библейское высказывание «я сказал и спас свою душу» посредством качественного топоса демонстрирует отсутствие связи между элементами аргументации «я говорю» и «спасение моей души». Аналогичный способ аргументации имеет место в афоризме «Красноречие — украшение для человека» (Цицерон), в котором элементы гетерогенны, несовместимы. Диссоциативная аргументация является, по мнению Перельмана, фундаментальным приемом рассуждений преимущественно философского характера, не исследованном в классической модели логики и риторики.

Проблема типологизации аргументов решается Перельманом не в гносеологическом, как у Аристотеля, аспекте, а функционально-техническом. Функционально-технический подход позволил ему выделить три типа аргументов: 1) квазилогические аргументы (т. е. почти, но не логические); 2) реальные аргументы (основанные на структуре реального); 3) «технологические» аргументы (образующие структуру реальности).

Квазилогическими называются аргументы, связанные с формальными процедурами вывода. Структура квазилогического аргумента состоит из трех элементов: «общего места» (топоса); формальной схемы; редукции — операции, позволяющей включить в схему данные, сделать их однородными и сопоставимыми. Различаемые Перельманом виды квазилогических аргументов — несовместимость («несоответствие») в логических значениях (предметности — на уровне логики имен, и истинностных значений — на уровне логики высказываний), дефиниция, тавтология, правило взаимности, подобие, транзитивность, включение («часть и целое»), разделение («целое и часть»), сравнение, переходность, вероятность и некоторые другие, практически совпадают с составом «внутренних общих мест» традиционной риторики, восходящих к топосам Аристотеля. Например, «в неформальных дискуссиях» квазиаргумент «тавтология» очевиден и желателен, как в выражениях «закон есть закон», «дети есть дети», «работать так работать, отдыхать так отдыхать», где он должен рассматриваться как фигура. Квазилогический аргумент «разделения» представляет собой вывод о целом, которому предшествуют размышления о каждой его части («если обвиняемый действовал не по причине ревности, не по причине ненависти, не по причине корысти, то он не имел мотива убийства»).

Аргументы, основанные на структуре реального, на связях между элементами действительности, направлены на «установление солидарности между принятыми суждениями и другими, выдвигаемыми». Они подразделяются Перельманом на аргументы, основанные на связи преемственности (последовательности), и аргументы, основанные на сосуществовании. К аргументам, основанным на связи преемственности, относятся прагматический аргумент (к следствию как к задаче), основанный на причинной связи между фактом и следствием, средством и целью; аргумент расточительности («нельзя прерывать начатое дело»); аргумент направления (разделение пути к цели на этапы и изучение возможных изменений ситуации: «к чему это приведет?»); аргумент превышения, обратный аргументу направления (о бесконечном развитии в избранном направлении). К аргументам сосуществования Перельман относит технику связи и разъединения личности и деяния; аргумент авторитета; действие и сущность; символическую связь; взаимодействие «лицо — речевой акт» и др.

«Технологические» аргументы, образующие структуру реальности, являются формой обоснования посредством частного случая (прецедента): примера; иллюстрации; аналогии; модели (или антимодели).

Интерактивное взаимодействие и уместность аргументов генерируют персуазивную текстуру дискурса, диапазон которой исчисляется шкалой перехода от обычного, привычного (в рамках узуса) к новому, к иной перспективе рассмотрения предмета (идеалу).

Прямой ответ на вопрос «Каково значение искусства аргументации для философских систем?» мог бы быть весьма однозначным, но бессмысленным. Между тем взгляд на него как на философско-методологическую проблему предполагает обсуждение особенностей способов аргументации, принятых в той или иной философской системе или же наиболее характерных для той или иной философской школы. Более того, мы склонны предположить, что особенности аргументации, наряду с другими объективными составляющими, позволяют отличить одну философскую систему (или школу) от другой.

Однако при традиционном понимании философских систем как множества высказываний неумолимо возникающий вопрос связан с проблемой понимания. Действительно, все эти высказывания представляют собой некоторый текст, который определенным образом организован. Этот текст содержит в себе, — и в нем внутренне зафиксирована (явно или скрыто) философская аргументация, которую использует автор философской системы. А поскольку подобного рода тексты возникают и существуют лишь в рамках некоторой теории, то и понимание возникает только тогда, когда эта теория изложена (или позволяет себя реконструировать) связно и логически корректно. Иными словами, читатель (слушатель) или интерпретатор текста должен иметь ключ к аргументации автора изучаемой им философской системы. Ключ этот должен быть всегда под рукой читателя, служить основой его (читателя, исследователя) интерпретации (хотя бы потенциально). И здесь на помощь может прийти логическая герменевтика.

Согласно определению Б. Вольневича, логическая герменевтика представляет собой множество правил и критериев, совокупность которых управляет логической интерпретацией философских систем. Вольневич противопоставляет логическую герменевтику интуитивной герменевтике, понимая под последней простое угадывание того, что автор имел в виду и пытался передать читателю.

В отличие от интуитивной герменевтики, логическая герменевтика имеет свою конкретную цель. Направленность логической герменевтики состоит в выявлении логической структуры философской системы, представленной конкретным текстом, например таким, в котором изложены основные положения данной рассматриваемой философской системы.

Процедура интерпретации, а по сути — сама интерпретация, может пониматься достаточно просто: интерпретируя данный текст, мы вырабатываем новый текст, в котором смысл предыдущего текста делается более ясным и при этом остается неизменным. Если в качестве «первого текста» понимается изложение философской системы, то в случае применения предлагаемой нами логической герменевтики, «второй текст» должен представлять собой некую элементарную теорию, имеющую дело с тем же самым предметом (т. е. подразумевающую ту же самую область сущностей), что и первоначально рассматриваемая (исходная) философская система.

Помимо этого мы должны составить словарь перевода, включающий в себя также правила перевода и описывающий то, как мы сопоставляем высказываниям философской системы формулы языка теории. Заметим, что перевод высказываний в формулы теории уже позволяет в определенной степени элиминировать двусмысленность исходного текста. Множество правил перевода дается в форме фразеологического словаря, когда каждому слову или фразе, появляющемуся в высказываниях философской системы, сопоставляется отдельное слово или фраза в языке теории.

Идеальная интерпретация системы предполагает, что философская система совершенно аксиоматизирована, т. е. представляет собой систему, в которой все, за исключением самих аксиом, семантически определено и дедуктивно полно. Именно в этом случае применение логической техники позволяет оценить «пригодность» теории и «совершенность» словаря — такова, в частности, позиция Б. Вольневича.

Однако если философская система содержит противоречивые высказывания, и если наш словарь логической интерпретации не позволяет устранять противоречия при переводе на язык теории (а это устранение должно происходить еще на логическом уровне), то для подобных систем логическая интерпретация будет автоматически приводить к тривиальной теории. Необходим словарь, позволяющий каким-то образом переводить противоречивые высказывания в непротиворечивые.

Как же работать с теориями, содержащими противоречия? Оказывается, что не обязательно устранять противоречие — достаточно изменить свойства нашего отношения выводимости. Но это в свою очередь приводит к так называемой паранепротиворечивости, когда и утверждение и его отрицание может быть истинным, но из этого не следует все, что угодно, а лишь, например, утверждения некоторого сорта (образца). Если полученные подобным образом утверждения образуют некоторую теорию, то мы говорим, что наша нетривиальная теория паранепротиворечива.

Каковы же условия построения подобных паранепротиворечивых теорий? В большинстве случаев они основываются на использовании неклассических логических систем с так называемым «невзрывным» выводом. Подобных систем в настоящее время создано уже достаточно, чтобы возникла проблема выбора такой паранепротиворечивой системы, которая могла бы быть пригодной для целей логической герменевтики.

Одна из первых паранепротиворечивых логических систем — система дискурсивной логики Станислава Яськовского — возникла как из отказа от требования непротиворечивости всей совокупности гипотез, принимаемых в процессе объяснения. Для того чтобы постичь природу утверждений в такой системе, лучше всего было бы предварить каждый тезис оговоркой: «для некоторого допустимого значения используемого утверждения». Соответственно, интуитивный смысл тезиса А следует истолковывать как «возможно, что А».

Если вспомнить о концепции логической герменевтики, предложенной Б. Вольневичем, то ясно, что проблема противоречивости логической интерпретации философской теории в значительной степени теряет свою остроту, если интерпретировать философские теории как элементарные теории, основанные на дискуссивной логике С. Яськовского.

Платой за подобную концепцию логической герменевтики служит отказ от аподиктического характера логической интерпретации. Теперь каждое высказывание будет интерпретироваться как гипотеза и предваряться оговоркой о его «возможности», в то время как импликация двух высказываний будет пониматься как гипотетическая, дискуссивная, отражающая некоторую точку зрения, принимаемую в данном случае истолкователем. К списку же возможных «провалов аргументации» философской теории, которые позволяет преодолеть логическая интерпретация, добавляется еще и противоречивость.

Комплексная методика профессиональной и психологической подготовки субъекта власти предполагает методику корректировки коммуникативной парадигмы субъекта власти. Ее целью является овладение методами продуктивного общения с аудиторией. Цивилизованная власть, исходящая из силы права, а не из права силы, основывается на добровольном сотрудничестве, соучастии, содействии, а не на угодничестве, насилии, диктате. В соответствии с этим в психологии разработаны специальные методики переконструирования стиля общения и поведения таким образом, чтобы сформировать навыки сотрудничества, чувства сопричастности, вовлеченности.

Коммуникативная парадигма субъекта власти включает в себя и психологическую подготовку политического лидера к непосредственному взаимодействию с большой социальной группой в условиях митинга, возникновения массовых беспорядков, предвыборной компании и т. д.

Исходным требованием здесь является различение ситуаций общения с массовыми аудиториями и ситуаций общения с людьми один на один или с небольшими по численности группами.

В массовой аудитории психологические особенности кандидата в политические лидеры имеют свою, ярко выраженную специфику. В силу общности социальных ожиданий, настроения и пространственной близости собравшихся вместе людей их взаимное влияние перерастает здесь в так называемую циркулярную реакцию — нарастающее обоюдонаправленное эмоциональное заражение. Происходит «упрощение» мышления и резкое усиление чувств, эмоций, ослабляется волевая регуляция поведения. При этом люди начинают реагировать на все внешние воздействия «как один человек» и становятся особо предрасположенными к внушению, некритическому принятию поступающей информации при условии доверия к ее источнику.

В ходе диалога с массовой аудиторией не всегда следует полагаться на строго логическую аргументацию выдвигаемых тезисов, поскольку восприятие и анализ людьми сложных логических построений бывает, как правило, затруднительным использование политическим лидером ассоциативно связанных утверждений, не обязательно вытекающих одно из другого, порой дает больший эффект. При этом важно, чтобы они высказывались в простой и законченной форме (близкой к форме лозунгов). Никакие сомнения в собственных суждениях, равно как и неоднозначность формулировок, здесь недопустимы. Речь должна быть выразительной, эмоциональной, лишенной вынужденных («не хватает слов») пауз.

Нельзя противопоставлять себя аудитории: пытаться поучать ее, показывать ее некомпетентность, неподготовленность к обсуждению каких-либо проблем, критиковать ее действия, поведение. Особое значение данное требование имеет в условиях перерастания риторического диалога (как цепь взаимосвязанных речей, передающих информацию) в эристический (проводимого в условиях конфликта).

Отвечая на вопросы (эристический диалог), кандидату не рекомендуется ни в чем упорствовать, вступать в спор. Желательно вообще не прибегать к возражениям, пока позволяют обстоятельства. Возражения целесообразны лишь в том случае, когда возникает прямая угроза репутации кандидата».

Ситуация общения политического лидера с массами в условиях митинга предполагает выявление тональности общего настроения митинга; группировок, имеющих индивидуальную точку зрения; общих положений, могущих связывать платформу политического лидера и взглядов представителей каждой из группировок в отдельности; признаков наступления пресыщенности ходом дискуссии.

В ситуациях общения в условиях возникновения массовых беспорядков задача политического лидера заключается, прежде всего, в локализации агрессивной реакции толпы. Этому способствуют три основных приема: актуализация образа «ложного врага»; апелляция к сильной вере; апелляция к чувству победителя.

Комплексная методика профессиональной к психологической подготовки политического лидера существенно снижает степень его риска в ситуации выбора альтернативы и позволяет избежать нежелательных политических событий, учет которых необходим в политике и экономике.