О рациональности постмодернистского дискурса^[1]

Если предположить, что эти кантовские вопросы спровоцировали теоретиков постмодернизма на разбирательство нашей сегодняшней жизни, то их разнообразные отклики-ответы никак нельзя считать проявлением равнодушия. Прямо или косвенно постмодернисты намекают на то, что они говорят от имени той культурно-исторической эпохи, которая идет на смену современной, сосуществуя одновременно с ней. Неистово ниспровергая классические идеалы и ценности модернистской философии и культуры, инициаторы постмодернистских текстов разрушают надежды на всемогущественную роль разума в человеческом бытии. Ломать, как известно, - не строить, тем более их предшественники изрядно поднаторели в развенчании заслуг разума. Но поколение, назвавшее себя постмодернистским, приняло обет раз и навсегда положить конец монополии рационализма и его экспансии в культуру будущего. Поэтому многие из его сторонников выразили недоверие к движению теперешнего западного общества к социальной, экономической и политической целостности, разочаровались в вере в прогресс, в научную эмансипацию человека и в идеалах просвещения.

Напомню, что модернистская идея революционного преобразования бытия, жизни и знания подразумевала создание новой целостно-связной рационалистической конструкции из той реальности, что есть, что должно быть и ценностных суждений о качестве нашего опыта самосознания и осмысленного действия. Причем, "то, что есть" контрастирует с "тем, что должно быть" и на этой основе приобретается качественно новый и самый ценный опыт бытия и жизни. В таком опыте все находит свое место - общество, государство, коллектив, личность, познание, общение, наука, религия, искусство, мораль, техника, прогресс, свобода; в нем все разумно устроено и выражено в языке, открыт путь к подлинной реальности и истине. Расчет модернистской рациональности базируется как на собственные силы отдельного человека, так и на силы общества, на организационную работу социальных институтов.

Формирование постмодернистской парадигмы сопрягается с развенчанием рационалистических иллюзий "последних истин" и "подлинного бытия", с опровержением утопии единого, абсолютного и объективного начала. Постмодернизм провозглашает плюрализм истины, разногласие и разнообразие бытия, жизни и знания, правомерность любых взглядов и мозаику их непрерывных изменений. Этому манифесту благоприятствует радикальное изменение условий общественной жизни и появление новых ценностных ориентиров - индустриальные технологии и технический прогресс уступают место информационным и потребительским технологиям. Посредником всех индивидуально-личностных и социальных коммуникаций становятся информационные сети. Мировая паутина, сотканная масс-медиа средствами коммуникации, превращается в глобальную информационную инфраструктуру. Неограниченные ресурсы ее виртуальных технологий серьезно колеблют убеждения людей в реальности объективного и единого мира, удовлетворяют их самые фантастические запросы и порождают иллюзию реальной свободы в виртуальном пространстве коммуникаций. Принципы изобилия коммуникативных игр и когнитивного разнообразия придают жизненным ситуациям, в которых оказываются люди, мультиальтернативные черты. Вопрос о том, насколько правильно будет сделан выбор и принято решение - это не вопрос теории, ибо нет какого-то единого свода правил, согласно которым такой выбор будет осуществлен. Выбор людей становится ситуативным, на нем сохраняется видимость индивидуальности. Жизненные ситуации одних людей оказываются несовместимыми с ситуациями других, их культурные, социальные и исторические различия приобретают принципиальный характер. Отличительной чертой такой "коммуникативной рациональности" является замедленная рефлексия с элементами повторения (как жевание жвачки), сосредоточенность на паузах и промежутках.

Состояние озабоченности и тревоги, исходящее от постмодернистских текстов, может не выражать непосредственных отношений человека с миром. Скорее в них просматривается обеспокоенность конкретного автора за то, что люди не могут с достаточной полнотой и адекватностью осознать свой прошлый жизненный опыт и тем самым обрекают последующее поколение на обедненное существование. С постмодернистской точки зрения, например, нельзя рассуждать о иерархическом порядке в мире, установлении каких-либо приоритетов. Согласно ей, напротив, - допускаются модели мира, в которых отсутствует соподчиненность, все элементы равноценны и равноправны, но не одинаковы. Утверждение "другой рациональности", обосновывающей "мир как текст", "сознание как текст", "тело как текст", "интертекстуальность общения", "интерактивность и провалы коммуникации" и другие шаблоны выражают сердцевину постмодернистского менталитета^[2]. Постмодернизм как тип философской и культурологической рефлексии представлен богатым набором текстов с их высоко специфическими дискурсивными возможностями.

Авторитет письма, текста, дискурсивных практик чтения и общения - это по сути единственная данность, с которой имеют дело в постмодернизме. Не текст диктует читателю, а читатель возвышается над текстом. Описания и интерпретации текста опираются на конвенции, которые управляют коммуникациями в культуре. Понимание мира возможно только в языке и посредством языка, оно - не столько результат познания мира (каким он представляет), а - следствие истории текстов. Языковые конвенции обусловлены социальными нормами, институтами, отягощены идеологическими ценностями и диктатом институтов власти.

Постмодернисты используют весьма изощренные приемы критики предыдущей философии рациональности с тенденциозными и, порой, вызывающими аргументами. На этой основе они создают тексты, демонстрирующие не столько смысловое богатство предметов и тем исследования, сколько способ символического утверждения собственного взгляда, собственных ценностей. Многие из этих текстов изготовлены с чисто эстетическими целями и не предназначены для обычного читательского потребления. Так, Ж.-Ф.Лиотар продуцирует легитимность обновленного статуса и роли знания в терминах информационных технологий; М.Фуко - обращает внимание на языковые и когнитивные приоритеты властных структур и их трансформации в повседневном бытии; Ж.Бодрийяр - занимается описанием симулякров - фальшивых "персонажей", которые будто бы обладают реальным значением, симулируя тем самым отсутствующую действительность; Ж.Деррида - изобретает деконструктивистскую методологию разбора текстов; Ж.Лакан - реинтерпретирует бессознательное; Ф.Джеймисон усматривает в постмодернизме логику позднего капитализма, а Ж.Делез и Ф.Гваттари обсуждают "брачный союз" капитализма с шизофренией. Каким бы ни был постмодернистский угол зрения, он в первую очередь обрекает любую "разумную модель мира" на роль бессмысленной и обреченной затеи. При этом искушение творца текста изложить свои соображения на конкретную тему ясно и просто противоречит правилам постмодернистских дискурсов. Когда читаешь их, то складывается впечатление, что существует какой-то негласный запрет на то, чтобы писать их понятно. Постмодернистский профессионализм измеряется степенью недоступности, герметичности своего жаргона. Создается впечатление, что где-то в глубинах подтекстов скрыты сакральные ценности, обладающие высшей силой. Они важны потому, что на них опирается остальная совокупность профессиональных идеалов, ценностей, и норм постмодернизма. Более того, высшие ценности оказываются вне потребления, они воспроизводятся с ритуальной настойчивостью в качестве дискурсивных шедевров для того, чтобы любовались ими как произведениями роскоши. С некоторых пор даже появляется квазипостмодернистская литература, разъясняющая тайны разного рода постмодернистских дискурсов и очень схожая по своему назначению с компьютерными руководствами "для чайников".

Радикализм постмодернизма не явился результатом моментального творческого озарения какой-то группы лиц (в которой философы сыграли не последнюю скрипку). Постмодернистские решения и рассуждения готовились долго и исподволь другими, предыдущими поколениями теоретиков и творцов. "Новая схоластика" в лице Э.Жильсона и Ж.Маритена возродила интерес к комментаторской методологии с ее этимологическими экскурсами и герменевтическими штудиями. Работы У.Куайна, К.Поппера, С.Тулмина, И.Лакатоса, Т.Куна, П.Фейерабенда расшатали идеи развития науки и независимости наблюдений, доказывая, что поступательное движение познания - это лишь смена точек зрения и корректировка перспективы. Т.Адорно, М.Хоркхаймер, Ю.Хабермас основательно скомпрометировали утопию о нейтральности "объективной науки". Они показали, что ученые превращают ценности и идеологии в чисто технические проблемы и тем самым маскируют собственные пристрастия. Серьезный удар по имиджу объективности знания был нанесен сторонниками гендерно-феминистских теорий. Постмодернистский сдвиг многим обязан также "проискам" фикционалистов в эстетике и литературоведении (Ж.Жанет, М. де Серто, Х.Блум, Поль де Ман), а также - в историографии (Х.Уйат, Д. Ла Капра), провозгласившим тезис, что беспредпосылочное толкование любого текста - это такой же миф, как и беспристрастное научное суждение.

Моя задача в том, чтобы преодолеть стереотип критического недоверия к постмодернизму и сосредоточиться на его рациональных достоинствах. Я хочу привлечь внимание читателя к двум видам постмодернистского дискурса, получившим распространение в философии и культуре последней трети ХХ века. Во-первых, речь идет о комментаторском дискурсе, древнейшем и вместе с тем обновленном способе познания. Во-вторых, коснусь природы фикционального дискурса, воплощающего жанровые черты вымысла (притворства) как особого способа человеческой жизнедеятельности, познания и общения. Эти виды дискурса имеют глубокие корни в истории мировой культуре. Образцы комментаторства, в частности, можно найти в средневековой схоластике (комментарии к Библии), в герменевтических и интерпретационных технологиях познания, а прототипы фикционального дискурса восходят, например, к аристотелевскому учению о мимесисе и кантовскому понятию о трансцедентальной способности воображения. Если в классическом философском и культурологическом знании особенности комментария и фикции сохраняли свою зависимость от предметной области, то в постмодернизме эти дискурсивные способы приобрели методологическую автономию. Примат метода над предметом выразился в том, что значимостью стал обладать не предмет комментария или вымысла, а комментарий и вымысел сами по себе со своими инструментальными возможностями.

Методологическая ценность комментария и вымысла формировалась путем вытеснения их "примитивной" зависимости от предмета и замещение ее все возрастающей исследовательской дистанцией. Подобная дистанция постоянно увеличивается, ибо одни комментарии и вымыслы наслаиваются на другие. Комментатор, например, утрачивает интерес к первоначальным предметным значениям и комментирует комментарии своих предшественников, соратников или критиков. Если же вспомнить о читателе, то благодаря подобному дистанцированию, он увлекается уже не предметом комментария, а самим комментаторским марафоном.

1. Комментаторский дискурс. Комментировать все - прошлое, настоящее, будущее, любые пространства культуры (Запад, Восток или регионы), историю, культуры и общество (как в целом, так и соответствующие им отдельные явления), себя, других, феномены повседневной жизни, познания и общения людей и т.п. - одно из глобальных достоинств постмодернистского обсуждения, описания или анализа в любых жанрах (философском, филологическом, историческом, психологическом, психоаналитическом и др.). Конечно, постмодернистский комментарий строится не только на логике рациональности, но включает и семиотику перцептивных, эмоционально-волевых и бессознательных актов. Пояснения, истолкования, дополнения, библиографические описания, биографические, историографические или этимологические справки, а также любые другие комментаторские приемы, сопровождающие и обрамляющие самые разные тексты (литературно-художественные, научные, религиозно-теологические и т.п.), издавна и по праву причислялись к эффективным средствам их познания и понимания.

Среди способов выражения рациональности комментарии считаются наиболее традиционными приемами, с помощью которых знание о конкретном предмете становится по необходимости более полным и точным. Благодаря комментариям, тексты оказывались доступными для людей не зависимо от их принадлежности к разным культурам, обществам, историческим эпохам, независимо от языка, на котором они были написаны. Можно говорить о весомых культурно-исторических предположениях, указывающих на то, что многие наши понятия (идеалы, нормы, ценности) формируются под непосредственным воздействием комментариев. В нынешней культурной ситуации те, кто ограничивается только личным опытом чтения так называемых основных текстов, напоминают людей, которые, например, пытаются разобраться с природой тяготения, пренебрегая ее физико-математической интерпретацией. Значение комментария в том, что он представляет в определенном смысле слова другой текст. Перефразируя Ф.Ницше, значение комментария в его пользе, а не во вреде.

Уже в древнейших культурах комментарии стали важнейшим инструментом рационализации мифологических текстов. Культура Средних веков утвердила комментаторский стиль в качестве одного из главнейших канонов бытия. Комментарии превратились в естественное, неотъемлемое достоинство рациональности, отвечающее культурно-историческим идеалам здравого смысла. Они пронизывали все стороны жизни средневекового человека, его общение, познание, учение. Творческая продуктивность христианской теологии, искусства и науки в средневековой культуре по сути дела исчерпывалась возможностями комментаторских штудий. Без них нельзя представить ни средневековый образ жизни, ни средневековый тип рациональности, ни магистральный путь постижения истины. Когда в культуре Нового времени комментарии превращаются из главного во вспомогательный инструментарий рациональности, то они заметно утрачивают свои познавательные, коммуникативные и аксиологические значения. Но их второстепенные позиции продолжают сохранятся вплоть до наших дней практически во всех областях знания, искусства, религии. Без преувеличения можно сказать, что культура Нового времени вышла из комментариев. Характерно, что комментаторские формы рациональности наибольшей полноты достигают на рубежах тысячелетий. Так, закат Древнего Рима представляется метафорическим комментарием к классической культуре Античной Греции. Ранняя христианская цивилизация в духовном смысле слова оказывается комментаторской перефразировкой языческой культуры на основе нового библейского замысла. Несколько первых столетий второго тысячелетия (например, огромный комментаторский корпус Фомы Аквинского или новые библейские вариации на темы Старого Завета) предстают своего рода комментаторской прелюдией всего последующего Нового и Новейшего времени.

Роль комментаторских дискурсов в современной культуре на стыках II-III тысячелетий трудно переоценить. Без них нельзя нынче представить разные повседневные тексты массовой коммуникации и информации (телевидение, радио, периодическую печать), а также современную энциклопедическую, словарную или учебную литературу. Нынче отдельные научные, художественные или религиозные тексты, воспроизводимые в современной культуре сопровождаются такими объемами комментариев, которые заметно превышают их объемы основных текстов. Таковы например, отечественные издания серий "Литературные памятники", "Классики науки", специализированные издания рукописей, переводов или переиздания старых, забытых и полузабытых текстов. При этом комментаторские тексты приобретают не меньшую ценность в глазах читателя, нежели чем основные тексты самих первоисточников (например, комментарии Ю.М.Лотмана или В.В.Набокова к поэтическим сочинениям А.С.Пушкина). Сегодняшний читатель часто увлекается самим комментарием, а текст источника использует, порой, в качестве иллюстрации к нему. Подобная ситуация наблюдается и при чтении научной периодики, когда читатель прежде всего сосредотачивается на библиографии к статье и пояснениях к ней. Читательского опыта бывает достаточно, чтобы на основе знакомства с комментариями к статье составить представление о ее содержании. Комментарий оказывается не только формой итогов и заключений к текстам давно минувшей или настоящей истории, но и универсальным способом программирования будущих текстов культуры.

Возрождение значимости комментариев в нынешней дискурсивной практике связывается с их необычной ролью, которую они начинают играть в сегодняшней постмодернистской культуре и, в частности, в литературе самых различных предметных ориентаций. Хочу привлечь внимание к примерам тех "паразитических" текстов "для избранных", которые имеют к здравому смыслу весьма косвенное отношение. Одна из постмодернистских типологий комментариев разделяет их на комментаторские тексты исчезнувшего, исчезающего, существующего и никогда не существовавшего (вымышленного) бытия. Примеры комментаторских текстов, близких по духу к постмодернистским дискурсам, можно привести самые разные. К наиболее экстравагантным из них относятся "антибукеровский" роман Д.Галковского "Бесконечный тупик" (несколько сот комментариев к другим комментариям), повесть Е.А.Попова "Подлинная история "Зеленых музыкантов" (основной текст объемом в 50 страниц дополняется 888 комментариями на 300 страницах), комментарии к потерянной рукописи П.Корнеля под названием "Пути к раю" и т.п. Как правило, постмодернистский комментарий представляет собой попытки прояснения виртуальных или вымышленных текстов. Отчасти в сферу постмодернистского влияния попадают комментарии к существующим и исчезающим текстам. Подобные комментарии никак не связаны с выражением действительного положения дел или хода событий и никак не могут на него влиять. Они играют роль симулякров.

Постмодернистская философия и культура придают комментарию ключевое значение в жизни людей и превращает их из второстепенных текстов в основные. Более того, комментарий становится способом выражения рациональности на правах дискурса, имеющего вполне самостоятельное, автономное значение. Пробиваются ростки своего рода комментариофилии и комментариофобии. Так, средневековый "постмодернистский дискурс" (если можно так выразиться) отличается энциклопедичностью и авторитарностью, ему присущи черты пророчества и назидательности, в нем доминируют элементы логики правила риторики и линейная организация (последовательность) аргументов. Тогда как нынешний постмодернистский дискурс отмечен алогичностью, нарушением правил аргументации и нелинейными (сложными и запутанными) отношениями в своей организации. Нелинейность комментаторского письма, выражающего рациональность постмодернистского типа отличает его от линейности классического повествования. Россыпи комментариев не связаны друг с другом какой-либо логикой последовательного развертывания повествования. Их нелинейная, случайная разбросанность позволяет читателю читать текст произвольно, как ему заблагорассудится, с любого места, в любом направлении, продвигаясь вперед или возвращаясь назад. Комментарий как постмодернистский тип рационализации напоминает лабиринт текстов, в который заманчиво войти, легко запутаться в его ходах и из которого нельзя выйти.

С постмодернистской точки зрения, комментарий создает необходимые условия для интерактивных отношений читателя с текстом. Речь идет о том, что читатель на основе комментариев может продуцировать свой собственный текст, отличный от других, он может домысливать или дописывать то, что пожелает. Вообще говоря, комментарий как постмодернистский тип рациональности весьма осязаемо демонстрирует диалогичность мысли. Ведь мысль всегда выражает отношение чего-то с чем-то, кого-то с кем-то. Мысль оказывается постольку мыслью, поскольку она разделена между "своим" и "чужим". Вопрос, в какой степени мысль может считаться своей, принципиально неразрешим. "Своя" мысль может превратиться в "чужую" точно также, как "чужая" оказаться "своей". Через комментарий человек вовлекается в сферу интерактивного бытия. В качестве способа существования интерактивное бытие обладает приматом по отношению к понятию бытия как сущности. Человек способен оказывать воздействие на собственный способ существования, изменять его, тем самым раскрывая свою сущность (совершая выбор, принимая решение и реализуя его в своей жизни). Интерактивные отношения формируют игровой образ жизни, бытия, мышления с присущими ему чертами новой культурно-исторической эпохи. В частности, виртуальность комментаторских игр исключает деление игроков на главных и второстепенных персонажей. Каждый человек способен ощутить себя в качестве главного действующего лица в своей жизни или в собственном бытии. Тогда как в реальной жизни по чьему-то умыслу все люди делятся на исполнителей главных (например, цари, президенты, министры, ученые, рабочие, художники, священники и т.п.) и второстепенных ролей. Но разве наша собственная жизнь может иметь для нас второстепенное значение? Интерактивная работа мысли на основе комментария раскрывает бесчисленные свойства индивидуальности, уникальности и неповторимости бытия отдельной личности.

Известно, что обычно в комментариях широко используются цитаты. Цитирование великих авторитетов или авторитетных текстов - сквозная особенность комментаторского дискурса вообще. Для постмодернизма характерно использование приема "обратной цитаты" (М.Эпштейн). Если обычное цитирование исчерпывается переносом суждений или мнений каких-либо авторов из первоисточников в текст комментария, то обратное цитирование заключается в переносе суждений комментатора в комментируемый текст и приписывание этих суждений другим авторам. Благодаря комментаторскому приему обратного цитирования удается "подключить" свои соображения к высказываниям других авторов. Феномен обратного цитирования широко используется в комментаторской литературе. Стиль и рассуждения отдельных авторов оказывается простым подражанием дискурсивным манерам Э.Гуссерля, М.Хайдеггера, Ж.Деррида и других. Рациональность постмодернистского типа вовлекает в научный оборот подражания Декарту, Канту, Гегелю, русским философам-пророкам - В.С.Соловьеву, Н.А.Бердяеву П.Флренскому и др. Конечно же, в философской литературе, например, подражания подобного рода имеют глубокие традиции, связанные с классическими вариациями на темы философии Платона, Аристотеля, или на темы "картезианских размышлений", "критики чистого разума" и т.п.

Комментаторский текст воспроизводит основной текст как бы заново, создает так сказать дискурсивными средствами своего предшественника. Отношение комментаторского текста к основному сродни творческому акту воспроизведения того, что еще не сотворено и достойно творения. Поэтому комментатор сталкивается с проблемой творческого повторения темы основного текста. Комментарий как переписывание воздействует на изначальный текст источника. Достаточно назвать пример с переписыванием текстов в библейской традиции. Дело не только в огромнейшем числе богословских комментариев-вариаций на библейские темы с их большим числом этно-национальных различий. Для постмодернистской теории особенно важна вся совокупность исторических, филологических, психоаналитических, литературных, живописных и всех других художественных, а также культурологических форм, в терминах которых по своему комментируются библейские сюжеты. Согласно ей, переписывая их, они оказывают прямое или косвенное воздействие на саму Библию и на всю многовековую комментаторскую дистанцию, "завязанную" на нее. От такого воздействия вся библейская традиция только выигрывает, обретая свою глубинную ретроспективу и надежно обеспечивая свою будущую перспективу. Правда, существует мнение, что Библия, "проходя" комментаторскую дистанцию, утрачивала изначальную полноту и истинность, Поэтому комментарии к Библии направлены на восстановление первоначального объема и истинности значений ее текста, утерянных при длительном прохождении "комментаторской дистанции"говорят. По-видимому, есть основания полагать, что после многовекового комментаторского переписывания Библии, мы оказываемся ближе к ее начальному смыслу, чем в самом начал комментариев. В результате повторных переписей, канонический статус библейского текста не только расширялся, но и утверждался.

Действительно, повторные вариации основной темы выражают власть над комментируемым текстом. Напомним, что С.Кьеркегор ведет отсчет актов повторения от креативной способности Бога: если бы Бог не желал повторения, мир не возник бы никогда. Бытие мира длится потому, что все повторяется. Повторение и воспоминание - одни и те же акты сознания, только ориентированы по-разному. То, что припоминается - уже было, так сказать, повторяется назад, ретроспективно. А то, что повторяется в собственных значениях - повторяется как бы вперед, перспективно. В связи с этим комментирование отсутствующих текстов - важнейшее изобретение постмодернистской методологии познания. Такой комментарий способствует появлению новых текстов, а значит продуцированию и повторению новых дискурсивных значений. Оказавшись на "краях" культурного пространства, комментаторские дискурсы могут трансформируются в основные тексты и тем самым приобретают вполне самостоятельное значение канона. Канонический текст комментируется не только по соображениям своей каноничности, но и он приобретает статус канонического текста потому, что комментируется. Лабиринты комментариев разрастаются. Комментаторский дискурс становится важнейшим способом выражения рациональности бытия в постмодернистском смысле слова. Его возможности в значительной мере определяются ресурсами вымысла или фикционального дискурса. 2. Фикциональный дискурс. Философы традиционно третируют фикциональный дискурс, в терминах которого раскрываются способности людей к вымыслу. Но вряд ли можно представить жизнь человека без вымысла. Его значения коренятся в глубинных механизмах работы нашего воображения. С ними сопряжены наши поступки, отношения друг к другу и самому себе, взгляды на мир, историю, культуру и общество. Мы часто наталкиваемся на фактоподобность и реальность вымышленных текстов (например, в художественной литературе), говорим о фикции вместо факта, рассуждаем о лжи или обмане. Отношения мира вымысла и мира действительности порождают большее разнообразие явлений. Их свойства в значительной мере зависят от того, с какой точки зрения рассматриваются отношения между вымыслом и действительностью. Согласно одной из них, в вымысле нет ничего такого, чего не было бы ранее в действительном мире. Другая точка зрения руководствуется тезисом, что нет ничего в действительности того, чего ранее не было бы вымышлено. В большей или меньшей степени все акты вымысла воплощают творческий потенциал человека, игровую активность его сознания с присущими ей когнитивными, ценностно-оценочными и коммуникативными чертами. Не зависимо от предметно-дисциплинарных практик, вымысел обладает способностью вызывать в человеке ощущение свободы, чувство незаинтересованного эстетического наслаждения и бескорыстного удовольствия. Художественный вымысел, в частности, отличается от других форм вымысла (математического, исторического, религиозного и т.п.) тем, что он не скрывает своих игровых качеств. Тогда как в других формах вымысла игра воображения может быть глубоко законспирирована. В практике естествознания, математике, юриспруденции, религии или просто в повседневной жизни скрытые формы вымысла встречаются постоянно (вымышленные факты, идеализации, конструкты, гипотезы, догмы, слухи и т.п.). Замаскированный вымысел создает условие для лжи - столь "незаменимого" феномена бытия. Тогда как открытая форма вымысла позволяет судить о его правдоподобии, ставить вопрос об истине вымысла в отличии от "вымышленной истины" или лжи. Вымысел как игра превращается в жанр творчества, а ложь - нет. Именно поэтому вымышленные тексты, созданные на основе игрового принципа "как если бы…", и обычные суждения о действительности в форме "если…, то", обладают в равной мере значениями необходимости и всеобщности. Сторонники постмодернизма немало потрудились над тем, чтобы попытки категориального различения "фикции" и "нефикции" (т.е., между тем, что вымышлено и что не вымышлено), потерпели крах. Если разобрать признаки фикции и референции в конкретном повествовании, то установить их формально-логические различия считается делом проблематичным или просто невозможным.

Права гражданства понятие вымысла приобретает в философии Г.Файхингера^[3]. Согласно ему, условие, вводимое союзом "как если бы" является нереальным или невозможным. Тот мир, который прописывается, например, в каком-либо вымышленном тексте, обсуждается и оценивается так, как если бы это была обычная реальность. Вымышленные дискурсы изображают невозможное положение дел, из которого удается извлечь следствия, приравненные к необходимым. Всякий раз, когда при сравнении вымышленного и реального миров руководствуются не праздными, а практическим соображениями, союз "как если бы" несет конструктивную нагрузку. Вымышленное сродни воображаемому со свойственным ему трансцендентальным признаками всеобщности и необходимости. Сегодняшний опыт изучения вымысла в терминах литературной антропологии на основе сопоставления реального (действительного), вымышленного и воображаемого дискурсов заслуживает самого пристального внимания и обсуждения^[4]. Вымысел оказывается особой языковой игрой, подчиняющейся соответствующим игровым правилам. Если опереться на "языковые игры" Л.Витгенштейна, то фикциональный дискурс в каком-то смысле паразитирует на них. Фикция использует дополнительные правила языковых игр, превращаясь в своего рода игровой дискурс с языковыми играми. Фикция - это игра в игры. Вступить в область вымысла, как заметил Ж.Жаннет, - значит покинуть сферу обыденного употребления языка^[5]. Вымысел оказывается вне досягаемости обязательных (общих) норм коммуникации и правил референтного воздействия на него действительности. Фикциональный дискурс может быть ни истинным, ни ложным, либо обладать значениями истины и лжи одновременно. Он располагается как бы по ту сторону истины и лжи, различить значения которых в нем бывает весьма затруднительно. Можно согласиться с Дж.Сирлем, когда он упрекает Витгенштейна в том, что он был не прав, когда интерпретировал ложь в качестве языковой игры. Ложь (по определению) всегда нарушает правила, а вымысел - остается до тех пор вымыслом, пока их соблюдает. Если вымысел нуждается в соблюдении языковых конвенций, соглашений, то ложь нарушает их.

Игровое смешение границ фикциональной и фактуальной реальности достигается разными средствами в искусстве, религии, науке или в жизни людей. Например, дневниковая запись С.Довлатова "Самое большое несчастье моей жизни - гибель Анны Карениной" показательна для творческой автобиографии писателя, а миф о Галатее провоцирует метафорическое выражение человеческой любви во все времена. И в том и в другом случае фикция принимается за реальность вполне осознанно. При этом игровые правила фикционального дискурса подразумевают строгое разграничение условности и реальности, которое в другое время может быть сознательно проигнорировано. Конечно, целесообразно было бы указать на такие способы "вымысла", в терминах которых нельзя отличить истину от лжи, условное от реального, выдуманный факт от действительного события. Речь идет об иллюзорных способах вымысла. Известно, что человеку свойственно "питать иллюзии", в форме которых почти невозможно различить вымысел и реальность, истину и ложь. Поэтому иллюзия - это уже не вымысел в строгом смысле слова, ибо в них не руководствуются игровыми правилами или языковыми конвенциями.

Конкретизация соотношения фикции и факта связана со степенью отвлечения фикционального дискурса от действительности. Напомню в связи с этим, что демаркируются разные степени условности фикционального текста (ведь "fiction" --- означает "условность"). Именно признаки условности фикции делают вовсе необязательным ее фактуальную достоверность и убедительность. Обычно выделяют три типа фикционального дискурса: --- реалистический (или правдоподобный), формальный и фантастический (или фигуральный). Признаки правдоподобия в реалистическом типе фикции воплощаются через имитацию, подражание (мимезис) и позволяют добиться эффекта подлинности (подлинности жизни, подлинности факта, теории и т.п.). Формальные признаки фикциональной организации текста предполагают соблюдение логических, лингвистических и других формально-дисциплинарных требований. В данном типе фикции правдоподобность текста приобретается в формальном статусе чистых, идеальных конструкций (например, математических, логических, феноменологических). Что касается фантастического типа фикции, то здесь ни о каком подобии и истинности речь не идет. Характер фантастических фикций зависит не столько от предметной референции, исходящей от действительности, сколько от специфических корреляций (сочетаний) элементов самого текста, контекста и паралингвистических (парасемиотических) явлений.

Фикциональный дискурс определяется в зависимости от намерений или мотивов его инициатора - писателя, философа, математика и т.п. При этом существенную роль играют особенности той предметной области, в терминах которой разворачивается вымышленный дискурс. Например, сказочник рассказывает вымышленный сюжет с вымышленными персонажами, но без намерения высказать ложь и преследуя нравственную проповедь добра и зла. Фикциональный строй детективного текста насыщен притворными инициативами автора. В свою очередь, вымысел как притворство отличается от серьезного вымысла (например, от серьезности аргументов мира идей Платона, возможных миров Бруно или Лейбница, математических дискурсов или абстрактных "идеальных химер" типа словосочетаний "идеальный газ", "абсолютно твердое тело", "точка", "параллельные прямые"). Серьезность отличает религиозные тексты, ибо несерьезное отношение к религии влечет за собой оскорбление чувств верующих. Вряд ли можно оспорить, например, семиотическую серьезность архитектурных или скульптурных фикций.

Опыт отдельного человека ограничивает возможности реализации его творческих замыслов и планов. Созданные им миры вымысла с их персонажами, образами, текстами живут своей самостоятельной жизнью точно также, как явления или предметы действительного мира. Разграниченность вымышленного и действительного миров определяется непрерывностью человеческого опыта в его историко-временном и пространственном смыслах слова. Меняется человек, меняются его идеалы и, как следствие, изменяются дискурсы вымышленных миров, они населяются новыми персонажами и наделяются новыми значениями. Непрерывность опыта поддерживается не только творческими усилиями самих создателей вымышленных миров, но и способностями тех, кто их воспринимает. Восприятие вымысла есть его конкретная вариация (индивидуация). А принцип индивидуации восприятия, как известно, гласит, что при восприятии чего-либо или кого-либо (мира, персонажа, события и т.п.) двумя людьми, всегда найдется разделяющий их признак. Человек, будучи охвачен непрерывным опытом своих отношений с миром и другими людьми, продуцирует свой собственный вымышленный мир. Он включается в мир других людей точно также, как и сам в меру своих способностей интериоризирует другие миры в своем внутреннем опыте. Понятие традиции в самом широком культурно-историческом смысле слова может служить демонстрацией непрерывности опыта людей, поколения которых сменяют друг друга. Человек оказывается реальной мерой любых вымышленных миров.

Еще более отчетливо конвенциональный взгляд на природу фикции уточняет Джон Серль в своей теории речевых актов и в "Логическом статусе художественного дискурса"^[6]. Согласно теории речевых актов, иллокутивные акты (приказы, вопросы, отрицания, просьбы, подтверждения и т.п.) выражаются в семантико-синтаксических структурах повелительных, вопросительных, отрицательных, изъявительных и т.п. предложений. При этом обязательно следует учесть, что, если грамматические правила описывают отношения между звуком, синтаксисом и семантикой, то правила иллокутивных актов описывают отношения между людьми. Поскольку риторические свойства вымысла связываются с искусством убеждать, постольку грамматика и риторика в иллокутивных актах взаимосвязаны.

Фикциональные акты, по Серлю, это притворные акты. Конечно же, хотя с иллокутивной точки зрения вымысел - это притворство, но сам акт произнесения того, что вымышлено, является реальным. Таким образом, притворное осуществление иллокутивных актов, составляющее сущность написания художественного произведения, заключается в реальном осуществлении актов произнесения с намерением соблюсти все конвенции. Первая из них гласит, что тот, кто измышляет, не имеет намерения обмануть; - вторая конвенция предполагает условие искренности - тот, кто произносит, ручается за истинность своих высказываний и должен принять на себя обязательства говорить правду и только правду; - третья конвенция, отличающая вымысел от обмана или лжи, указывает на требование серьезности соответствующего фикционального текста (в художественных произведениях - литературных, живописных и т.д. - всегда присутствуют признаки, функция которых указать на то, что данный сюжет, понятие, история, рассказ - плод воображения и что они, поэтому, обладают свойствами правдоподобности; серьезность истины вымысла основывается на правдоподобии с присущими ей признаками описательности и повествовательности); - четвертая конвенция - правило ответственности, соблюдение которого означает, что говорящий способен чем-то подтвердить свои слова (ведь мы оцениваем и реагируем на фикциональный дискурс даже если он ничего не репрезентирует и не имеет референтов). К конвенциям, определенным в иллокутивной модели вымысла в терминах притворных актов, можно добавить требование интенциональности из феноменологической теории фикции Романа Ингардена. Замечу, что интенциональные качества сознания и языка безусловно распространяется и на область значений фикционального дискурса. Правило интенциональности можно принять за пятую конвенцию, согласно которой чистые возможности вымысла всегда предметны и отличаются вариативностью, тогда как ложь страдает предметной неопределенностью и косностью^[7].

С помощью перечисленных конвенций удается уточнить различие между буквальным или фигуральным значением высказываний. Так, если утверждение "Природа говорить с нами на языке математики" обладает метафорическим значением, то тогда оно истинно. Но как только это утверждение приобретает буквальное значение, то оно оказывается ложным (ибо сама по себе природа не обладает способностью разговаривать на языке математики). Но в первом случае соблюдаются игровые правила и вымысел ассоциируется с истинным значением; во втором случае семантические требования нарушаются и вымысел превращается в ложь. Вообще говоря, чтобы легче разобраться с тем, где "вымысел-истина" и где "вымысел-ложь", надо использовать аналог отношений буквального и фигурального значений одного и того же предложения. Буквальное значение предложения имеет своим референтом действительность и в отличии от его фигурального значения обладает другими понятийными ресурсами. В свою очередь фигуральное значение предложение воплощает такой смысловой потенциал, истинность которого не совпадает с буквальным значением. Буквальные и фигуральные значения исключают друг друга. Тогда, когда буквальное значение истинно, фигуральное - ложно. И наоборот, истинность буквального значения влечет за собой ложность фигурального. Одно и то же предложение, обладающее буквальным и фигуральным значением, требует всегда уточнения контекста ситуации, в которой оно приобретает истинные свойства. Буквальное значение требует приостановки фигурального, а фигуральное - буквального. Метафора как фигуральный способ осмысления действительности предоставляет возможности для различения истинного и ложного значений текста.

Благодаря вымыслу, всегда можно произвести обмен фигуральных качеств на буквальные и обратно, истину на ложь и обратно, подставить одно вместо другого, оказаться во власти заблуждения и иллюзий. Если факты - "упрямая вещь", то метафоры упрямее фактов. Фигуральные значения природного, сверхъестественного (божественного), культурного, исторического и социального миров инициируют работу фикциональных способностей человеческого воображения в естественных, гуманитарных и социальных науках, а также в религиозном, художественном и повседневном познании. Как заметил Ф.Ницше, математика и логика соотносимы с истинами вымысла. Только в фикциональном мире воображения можно найти, например, "точку", "прямую линию", "параллельные прямые" или какие-либо другие идеальные фигуры. При этом формальный статус истин вымысла позволяет адресоваться к действительному миру, способствуя его прояснению и пониманию. Так, благодаря логико-математическим средствам формулировки и вычисления, мир действительности стал более доступным для нас.

Любой процесс измышления можно квалифицировать в качестве когнитивной последовательности операций с пространственно-временными формами конкретных явлений бытия. Воздействие на время и пространство в вымысле дело вполне обычное^[8]. Вымышленное время может подвергаться трансформациям Гудмену^[9]. на сжатие или растяжение, а пространство расщепляться на любое число измерений. В сказке, например, можно представить, как персонаж расщепляется и "идет" на все четыре стороны одновременно. "Стирание", "расширение", "погружение" --- основные "способы миротворчества", по Н. Только в терминах вымысла можно сконструировать возможные миры, которые бы были бы встроены один в другой по принципу матрешки. Такой прием матрешечной метафоры использован в "Тысяче и одной ночи", когда Шехерезада рассказывает историю, в которой рассказывается своя история, в которой в свою очередь рассказывается следующая история и т.д. Прием растяжения времени использован в построении романа Лоренса Стерна "Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентельмена". Суть приема заключается в том, что автор романа организует все его события согласно принципу отступлений - шагов, предпринимаемых для того, чтобы по возможности оттянуть финал и продлить жизнь героя. Для этих целей, по мнению автора, все средства хороши и он удлиняет его жизненный путь за счет превращения своих отступлений в сложные и труднодоступные тайные тропинки, идя по которым можно спрятаться , заплутать так, что смерть героя не застанет, а минует его. Тогда время жизни превращается в бесконечную цепь возможных миров из вымышленных отступлений (исключений).

Историчность вымысла означает, что сознание способно измышлять все новые миры и порождать новые возможности на основе старых интенций своего прошлого опыта. Новые возможности вымысла требуют, как правило, соответствующих им средств и форм. В каждую историческую эпоху жизни, на каждом отрезке своей индивидуальной эволюции люди пополняли инструментальные ресурсы своего сознательного опыта. Обновляя иллюзии и измышляя новые миры, они занимались совершенствованием старых и разработкой новых средств и форм. Новым средствам и формам вымысла соответствовал и новый уровень жизни, новый этап ее истории. В подобных исторических ситуациях средства вымысла работали, как один из принципов барона Менхаузена, вытаскивая человека за волосы из "болота" своего бытия. Нынче таковыми, например, оказались информационно-компьютерные средства вымысла, продуцирующие новые формы виртуальных иллюзий или реальностей и "вытягивающие" человека на новый уровень жизни.

Но с ними связывается и вполне серьезная опасность. Они настолько очаровали людей своими инструментальными ресурсами, что заслонили собой цели их жизни. Иллюзии неограниченных возможностей виртуальной реальности, принесли подлинные цели бытия в жертву средствам. Он попал в историческую ситуацию информационного отчуждения, никогда ранее не встречавшуюся в культурно-историческом опыте его сознания. Новизна и эффективность воздействия виртуальной реальности превратила человека в заложника компьютерно-информационных иллюзий. Пока трудно усмотреть выход из столь сложной и трудной жизненной ситуации. Есть основания полагать, что человеку грозит атрофия его способности к ориентировке в мире бытия, ибо, не смотря на иллюзию исчерпывающей информативности, бытие перестает быть прибежищем, безопасным для его личной жизни. Компьютер проникает в ее самые труднодоступные и интимные уголки.

Достаточны ли когнитивно-дейксические ресурсы вымысла, чтобы избавить людей от подобной и весьма реальной компьютерной угрозы, защитить от информационной экспансии их жизнь и сознание, сохранить ценности человеческого отношения к миру, к другому, к самому себе? Средства, сколь значимыми и совершенными они ни были бы, не могут заменить цели жизни. Переоценка компьютерных ценностей и поиск новых ориентиров - одна ближайших работ постмодернистского фикционализма. Это мог бы быть фикциональный дискурс, в котором примат целей в человеческой жизни гармонично увязывался бы со средствами ее достижения. А примат компьютерного инструментария был бы принесен в жертву на алтарь человеческой жизни. Осуществление подобной фикции невозможно без обращения к накопленным ценностям бытия и жизненному опыту человека. Человеческая способность к вымыслу способна породить множество фикциональных миров-дискурсов, насытить их всеми оттенками цвета и звука, формы и времени, ситуаций и действий, событий и поступков людей. Ведь все явления культуры, истории и общества прошла через горнило вымысла в большей или меньшей степени реальности своих значений. Без вымысла человеческая жизнь давно бы утратила свой смысл, обессмыслилась. Вымысел - это изнанка смысла жизни. Хотя наверняка можно предположить существование таких жизненных ситуаций, в которых смысл жизни оказывается изнанкой вымысла. По-видимому, ценность жизни человека в значениях способа бытия непосредственно зависит от его способностей к вымыслу. И с этим связывается тот рационализм значения фикционального дискурса вымысла, который ему придали в постмодернизме.