Язык как форма жизни

Санкт-Петербургский государственный университет,
кафедра философской антропологии

Поворот от сознания к языку обычно расценивают как исток неклассической философии. Он состоит в понимание языка не как нейтрального средства выражения мысли, а как продуктивного медиума, определяющего онтологию бытия и сознания. Однако постановка и решение центральной проблемы значения еще долгое время опирались на классическое понимание истины как соответствия высказывания и реальности. Язык считался средством выражения мыслей и чувств и обозначения предметов. Парадокс состоял в том, что теория значения в семантике выдвигалась для преодоления затруднений классической теории истины и вместе с тем опиралась на нее при анализе и проверке значения. Принцип лингвистической относительности устраняет данный парадокс. Согласно Сепиру и Уорфу, каждый национальный язык содержит свою собственную онтологию. Признание этого тезиса означало, что ни в мысли, ни в действительности не существует чего-то такого, что обусловливает единство языков и дает возможность их понимания и перевода на основе универсальной логической или онтологической структуры. Язык не принимает каких-либо внешних ориентиров, и только в его рамках определяется, что такое "истина", "мир" и "значение". Соответственно, помимо языка не существует независимых масштабов оценки моральности, красоты, блага, рациональности и т.п. Но такая радикальная программа кажется заведомо бесперспективной, ибо обрекает на солипсизм и релятивизм. Если все "языковые миры" признаются изолированными, несоизмеримыми и равноправными, то непонятно, как возможно общение между представителями различными языковых систем. Ведь в современном мультикультурном мире взаимодействуют различные дискурсы и системы взглядов. В связи с этим возникает вопрос о том, что или кто, если не разум, является медиумом, обеспечивающим взаимопонимание и перевод разных языков.

Знак и понятие

В "Трактате" Витгенштейн развивал "образную" теорию языка, согласно которой язык "показывает" мир. Несомненно, тут чувствуется сходство с феноменологией. И действительно, хотя Витгенштейн опирается на методы логической семантики, он нетрадиционным образом решает проблему аналитически и логически истинных предложений, которые не имеют достаточного эмпирического подтверждения. Гуссерль считал такого рода высказывания очевидными, как бы подтверждающими самих себя и поэтому не требующих какого-то внешнего основания. Похоже, что и Витгенштейн склонен понимать их как самодостоверные. Такие предложения у него не являются содержательными утверждениями о мире, какими являются фактофиксирующие предложения, подтверждаемые наблюдениями. Они образуют логический каркас языка. Но в отличие от "формалистов", например, Карнапа и Шлика, он полагал, что они "отражают" структуру мира. Язык обозначает, а не отражает мир. Говорить -- значит придавать то или иное значение видимому. Но теория языка "логического эмпиризма" страдает неудовлетворительной с точки зрения философского универсализма двойственностью. Значения эмпирических предложений задаются наблюдением. Они являются констатациями положений дел в самой действительности. Аналитические же высказывания выражают своеобразие самого языка. Как известно, Кант пытался преодолеть эту недопустимую с точки зрения классической философии двойственность своим предположением о том, что возможны априорные и в то же время синтетические суждения. Аналитическая философия решительно выступала против этого. Однако сегодня, когда универсализм стал утрачивать свою привлекательность, можно оценить программу "логических эмпиристов" как вполне корректную. Ее создатели пытались решить вопрос о соединении, переплетении, взаимодействии мира, который дан в телесном опыте, и языка, который является носителем значений, получаемых в процессе мышления. Последовательный эмпиризм, требующий эмпирического обоснования логических и других аналитически истинных высказываний, и рационализм, настаивающий на самостоятельности мира значений, которые приписываются наблюдаемому, сталкиваются с большими затруднениями. Поэтому логическую семантику можно определить как работу с тканью познания, сплетенной из нитей языка и опыта. Обычно обращают внимание на то, что в ней допускаются принципиально разнородные предложения. Одни целиком определяются опытом, а другие -- структурными правилами самого языка. "Трактат" написан в то время, когда выявление этого различия казалось более актуальным, чем его преодоление. Читать его полезно и сейчас, чтобы не пытаться искать легких путей решения.

Интеллектуальная эволюция Витгенштейна и других родоначальников "логического эмпиризма" (самоназвание, содержащее противоречие) во многом определялась осознанием резкого разрыва между опытом и логикой, миром и языком. В "Трактате" Витгенштейн даже говорит о "мистическом". Совпадение языка и мира представляется ему непостижимым. Во всяком случае язык не имеет средств для достижения этого. Отсюда "образная" теория языка содержит два момента. С одной стороны, атомарные предложения как бы прикреплены к элементарным фактам, а более сложные "молекулярные" предложения выражают комплексные "положения дел. С другой стороны, признается самостоятельный статус логических высказываний, которые как и другие аналитически истинные предложения не выводятся из наблюдаемого. Конечно, между ними тоже есть соответствие, что и стимулировало поиски их эмпирического обоснования. Однако всегда остается сомнение, что мы сами приписываем миру свойства нашего языка, правила которого и выражают аналитические высказывания. В "Трактате" Витгенштейн говорит о соответствии картины мира и языкового каркаса, -- соответствии, которое хотя и не может быть доказано, однако является "мистически" видимым. Думается, что и позже Витгенштейн не отказался от своего мистического ощущения сходства каркаса языка и картины мира. Во всяком случае 10 лет спустя в "Лекции об этике" он повторил этот ход относительно фактофиксирующих и "этических" (ценностных) высказываний. Как и логические, последние не выводимы из фактов, а наоборот, предписываются им. Они опираются на разные основания и поэтому их столкновение должно вызвать своеобразную анигиляцию.

Следовать правилу

В "Философских исследованиях" Витгенштейн в основном критически оценивает свою раннюю концепцию значения, а также стремление построить "идеальный язык", снимающий неопределенность обыденной речи. Теперь он считает, что естественный язык в порядке и не нуждается -- ни в трансцендентальном обосновании, ни в аналитическом прояснении. Значение в нем контролируется практическим употреблением слов, включающим процесс научения говорящего и действующего субъекта и признание правильности его действий со стороны других людей.

Обсуждение и проникновение в суть Витгенштейнова понимания "правила" имеет отношение не только к понманию формулы "Язык - это форма жизни", но и к выбору между "философией языка" и "философией знака". Критика языка вызвана тем, что с ним связывается представление о ментальных процессах "мышления", "понимания", "интерпретации" и т.п., которые как бы извне задают основания словам и предложениям. Решение проблем смысла и значения так или иначе ориентировано на нечто имеющееся вне языка. То, что Витгенштейн наиболее убедительно показал несостоятельность для решения проблемы значения таких допущений, можно использовать как аргументы в пользу "философии знака". Однако, как и в случае с понятием жизни, используемом в контексте выражения "язык -- это форма жизни", не следует спешить осовременивать Витгенштейна. Его собственные воззрения достаточно радикальны и все-таки не согласуются не только с духом и умонастроением своего времени (он полагал, что его идеи не будут восприняты научным сообществом), но и с нашим представлением о природе языка.

Главный пункт новой концепции значения как употребления основан на понятии "следование правилу". Это понятие действует и в математике и в повседневной жизни. Правило может основываться на идее (истине), норме, обычае (веровании, традиции), навыке и умении, регулярности, тождественности, равенстве, единообразии и т.п. Таким образом, правило не является центральным понятием, а производно от онтологии, эпистемологии, социологии, экономии, психологии, культурантропологии и т.п. Т.е. само правило может быть интерпретировано и обосновано различными способами. Например, в математике правило связывается с объективными свойствами и законами чисел. Правило сложения одинаково для всех, независимо от своеобразия национальной культуры. Вызов Витгенштейна состоял в том, что он противопоставил ведущим теориям обоснования правилосообразной деятельности (и прежде всего трансцендентальному идеализму и реализму) подход, основанный на приоритете правила. При этом правило "определяется" таким образом, что уже не отсылает к каким либо иным понятиям. Витгенштейн в заключительных параграфах "Исследований" упоминает о "скальном грунте", в который упирается (и гнется) лопата искателя оснований и предлагает отказаться от дальнейших "раскопок".

Загадка витгеншейновской концепции "следования правилу" таится в до сих пор считающихся спорными и неоднозначными словах о том, что кроме единообразного правила есть еще разнообразные способы его применения: "Наш парадокс был таким: ни один образ действий не мог бы определяться каким-то правилом, поскольку любой образ действий можно привести в соответствие с этим правилом. Ответом служило: если все можно привести в соответствие с данным правилом, то все может быть приведено в противоречие с этим правилом. Поэтому тут не было ни соответствия, ни противоречия. Мы здесь сталкиваемся с определенным непониманием ... А это свидетельствует о том, что существует такое понимание правила, которое является не интерпретацией, а обнаруживается в том, что мы называем "следованием правилу" и "действием вопреки" правилу в реальных случаях его применения."^[1]

Согласно Крипке, показать именно на примере математики, что результаты сложения зависят не только от правил, но и от способов их применения -- в этом состоит значение "Философских исследований". Если перейти от "чистой математики" к традициям счета принятым в обществе, то можно найти множество примеров того, что правила арифметики, сформулированные в аксиомах Пеано, весьма своеобразно применяются на практике. В аксиомах Пеано вовсе не содержится вся арифметика. В. не считал числа самостоятельными идеальными объектами, обладающими определенными свойствами и отношениями. Зная историю математики, также можно утверждать, что число понималось по разному. Так, античным математикам наши операции с мнимыми и отрицательными числами показались бы абсурдными. Вместе с тем витгенштейновское понятие "следование правилу" не означает принятия тезисов релятивизма и несоизмеримости, которые стали камнем преткновения многих аналитических философов. Неопределенность правил, нетождественность их применений на практике, возможность нового их использования как раз и делает правило жизнеспособным. Очищенное и догматизированное, в виде формальной системы оно окажется лишь достоянием истории веры.

Можно дополнить, как это делает З.А. Сокулер^[5] , его аргументацию. В своем примере с "квусом", он апеллирует к примитивным племенам, которым не имело смысла складывать бесконечно большие числа. Но ведь и мы своей концепцией "нулевого роста", кажется, ограничиваем безграничные возможности научно-технического прогресса. Также как дикари, пишущие "равно 5", когда результат сложения переходит разумные пределы, мы сегодня склоняемся к ограничению, и этот "квус" мы не расцениваем как нарушение законов арифметики. Просто бессмысленно спрашивать о том, какое же из возможных арифметических правил на самом деле правильно, ибо ответ на него дает "форма жизни".

Современные исследователи квалифицируют подход Витгенштейна как социокультурный. Основанием "прочных значений" выступает согласие людей, общественные конвенции и нормы. Оригинальность подхода Витгенштейна в том, что он разрушает привычную схему о первичности "идеи", выступающей "структурой и планом" поведения. Следование правилу Витгенштейн сравнивает с выполнением приказа. Суть последнего в том, что приказы не обсуждают, а выполняют. И люди обучены этому (военная служба!). По отношению к правилам игры и приказам неуместны рефлексия, сомнение и другие интенциональные переживания. Значит ли это, что теория речевых актов связана с "следованием правилу", что последовательно анти-герменевтично, ибо не предполагает никаких переживаний.

Более того, "следование правилу", хотя и не исключает индивидуальности на уровне исполнения, однако предполагает вопрос о правомерности разного исполнения правила или приказа. Витгенштейн^[7] отмечает, что "совместное поведение людей" является референтной системой для интерпретации незнакомого языка. О языке можно говорить тогда, когда есть приказы, сообщения и т.п. Их мы понимаем не путем определения, а с помощью примеров и практики. Далее Витгенштейн реконструирует примеры того, как мы обучаемся восприятию, например, одинаковых цветов: один показывает, другой подражает, и здесь нет ни тавтологии, ни логического круга. Витгенштейн ставит вопрос: неужели это все? Неужели нет чего-то более глубокого? Но тогда исчерпаны ответы на вопросы "почему", в конце концов, остается сказать "вот так я и действую", т.е. просто следую правилу.^[7]

"Повинуясь правилу я не выбираю. Правилу я следую слепо".^[8] Правило, указывал Витгенштейн, ничего нового не говорит нам и мы не должны к нему с напряжением прислушиваться. "Оно всегда говорит одно и то же".^[9] Правило должно быть само собой разумеющимся. "Следование правилу" -- некая практика. Полагать же, что следуешь правилу, не значит следовать правилу.^[10] Витгенштейн пишет, что невозможно "следовать правилу" приватно, иначе думать, что следуешь правилу, и следовать правилу было бы одним и тем же. Есть соблазн истолковать "следование правилу" в духе Делезова "повторения", которое является индивидуальным повторением одного и того же. То, что имели в виду Кьеркегор и Ницше, видимо, близко к человеческой судьбе или жизненной доле человека. Мы рождаемся, вырастаем и делаем примерно то, что делали наши родители, даже если мы переживаем по отношению к ним острый конфликт.

При сравнении гадамеровского описания того как традиция исполняется нами и витгенштейновской "дрессуры" становится ясным отличие и оно достаточно принципиально. Водоразделом оказывается отношение того и другого к "ментальным процессам". Если у Гадамера то, что повторяется, составляет суть дела, открывающуюся в экзистенциальном опыте Dasein, то у Витгенштейна нормы, т.е. то, что должно быть исполнено самостоятельно, до или помимо повторения, не существуют. Феноменологическое наследие заставляет Гадамера предполагать некую умозрительную сущность, которую он как последователь Хайдеггера предлагает "схватывать" не при помощи "эйдететической интуиции", а благодаря экзистенциальному опыту, который он понимает как открытость мира и человека друг другу. Витгенштейн же чем-то напоминает А.Платонова, который, в отличие от Толстого и Достоевского, не прибегал к описанию внутренних переживаний человека, а описывал его как силу взаимодействующую или противодействующую другим силам природы.

Прочтение Фуко чрезвычайно полезно -- особенно для понимания работы "О достоверности" все-таки не будет ни вполне аутентичным, ни достаточно эвристичным для усвоения метода "Философских исследований". Там мысль Витгенштейна вращается не столько вокруг соотношения правила и способа его применения. Чтобы вникнуть в важность этой темы, недостаточно оперировать примерами из философии математика, как это имеет место в англоязычной интерпретации "Философских исследований"", необходимо вспомнить Кьеркегора, Ницше и Делеза, которые критиковали идею закона и противопоставили ему повторение. Думается, что ход мысли Витгенштейна близок критическому умонастроению этих мыслителей. Суть закона состоит в том, что он считается абсолютным основанием, истиной и должен беспрекословно выполняться индивидами. При этом они подгоняются под закон в качестве его элементов или экземпляров. Экспериментатор прибегает к манипуляции разного рода факторами, определяющими реальный процесс: одни он элиминирует, а другие усиливает, а то и вовсе строит в качестве экземплификатов закона совершенно искусственные объекты. Конечно, нехорошо экспериментировать над людьми, но и в обществе существуют процедуры воспитания и наказания, которые направлены на производство индивидов, способных (а в идеале желающих) выполнять законы. Если закон безжалостен к человеку, то повторение, допускающее индивидуальный способ исполнения общего, оказывается более гуманным. Примерно такая же программа, хотя и лишенная экзистенциальных коннотаций, предлагается Витгенштейном.

Итак, рациональное зерно тезиса о том, что язык является формой жизни, а не просто некой нейтральной знаковой формой для обслуживания автономной сферы истинных значений и абсолютных смыслов, состоит в том, что предложения выступают как действия. При этом они действуют, как бы минуя рефлексию и ментальные процессы. Именно этим вызваны провоцирующие вопросы типа: "что вы делаете или испытываете, когда говорите, что "думаете"? В своих примерах научения употреблению слов в повседневной практике Витгенштейн подчеркивает, что там отсутствуют процедуры доказательства или обоснования, как они описаны, отшлифованы в науке и применяются в школьном обучении. Философия и наука говорят, что ничего нельзя брать на веру, что все должно быть доказано или подтверждено фактами. Однако на практике научение подобно дрессировке животных и вовсе не сводится к исследованию. В работе "О достоверности" Витгенштейн показывает, что фундаментальные понятия и принципы, доказательством которых озабочена философия, в повседневной жизни понимаются не как представление неких сущностей, а как утверждения, недоказуемые научным способом, и в то же время не подлежащие сомнению. "Меня зовут Марковым", "это моя рука", "мир существовал задолго до моего рождения" и т.п. -- все это такие недоказуемые достоверности, на которых держится все остальное. Они в чем-то подобны правилам игры, которые не обсуждаются теми, кто включился в соревнование. Сомнение в них автоматически ведет к исключению из сообщества. А поскольку вся наша жизнь представляет собой разнообразие весьма серьезных игр, отличающихся от развлекательных тем, что ставкой в них является нечто даже большее, чем жизнь, то становится понятной устойчивость такого рода достоверностей.

Понимание языка как формы жизни представляется весьма перспективной программой, позволяющей объединить разнородные сферы культурной деятельности. Однако такой подход сам по себе-- автоматически -- ничего не решает. На самом деле, он также не исключает возможной абсолютизации того или иного понимания жизни, и таким образом, может завести в прежние тупики. Сказанное подтверждается тем фактом, что понятие жизни по разному разрабатывается аналитической философией, феноменологией, герменевтикой, экзистенциальной онтологией, теорией интеракции, психоанализом, теорией речевых актов и др. Тезис о языке как форме жизни является выражением умонастроения и ожидания вполне определенной эпохи, и их необходимо выявить, чтобы лучше понять смысл, который вкладывал в это выражение сам Витгенштейн и его последователи. Прежде всего обращение к жизни характерно для немецкой философии начала ХХ века, в которой сформировались различные парадигмы "философии жизни" и прежде всего биологическая, феноменологическая, экзистенциально-онтологическая и др. Не вызывает сомнений влияние, хотя и не прямое, на мировоззрение Витгенштейна социологического интеракционизма, прагматизма, педагогики и антропологии. Может быть, это поможет понять тот смысл, который он вкладывал в выражение "Язык - это форма жизни". Несомненно, его ядро определяется культурно-антропологическим, педагогическим и психиатрическим аспектами. Языковые выражения Витгенштейн ставит в зависимость от поведения в тех или иных конкретных обстоятельствах: одно и то же слово в разных контекстах получает разное значение. Он не признает "чистого смысла", выражаемого метафизическими понятиями, и говорит о "семейном сходстве", или о "семьях" значений тех или иных слов и выражений. При этом Витгенштейн намеренно выбирает некоторые простейшие и даже примитивные ситуации употребления слов, которые он называет "языковыми играми".

3. Витгенштена интересуют и умственно отсталые люди, "безумие" которых весьма своеобразно. Если вспомнить фильм "Человек дождя", то неизвестно, кто из двух братьев "ненормален". Главное, на что указывал Витгенштейн при анализе подобных ситуаций, фиксации невротика -- это не какие-то необычные, фантастические идеи, а присущие всем людям стремления, которые "нормальные" сдерживают и контролируют тем или иным способом. Опыт безумия говорит о "разуме" гораздо больше, чем прямые попытки философов определить его природу. Фуко имел в виду, что в отношении, т.е. в оценке безумия лучше всего проявляется "чистый разум". Он считал опыт трансгрессии и субверсии в каком то смысле более аутентичным, чем адаптация, и даже склонялся к определению безумия как некоего радикального протеста против репрессивной цивилизации. Витгенштейн, наоборот, считает, что безумие не столько отклонение, сколько абсолютизация нормы. Безумец - это ужасный педант, воплощение логической адской машины. Поэтому можно сказать: патология -- это не сущность, а образ действия или стратегия.

П. Уинч в своей популярной работе "Идея социальной науки" указывает на то, что часто употребляемое Витгенштейном слово "дрессура", применительно к процессу научения языку, не сводится к дрессировке животных. Действительно, в ряде примеров он указывает на отличие дрессировки попугая и научение языку ребенка. Однако это отличие состоит не в "доказательстве" и не в том, что человек действует на основе понимания смысла или предварительного исследования истины. В повседневной жизни люди не ищут оснований, а опираются на правила. Их отличие состоит в том, что они умеют применять правила к новым случаям и действуют по формуле "и так далее". Хорошим примером является продолжение натурального ряда чисел. Само "правило" Витгенштейн понимает не как "формулу", а как процедуру повторения "того же самого" применительно к новой ситуации. Поведение дрессированной собаки, которая съедает сахар только по команде хозяина, похоже на правилосообразное, хотя у нее нет понимания долга. Оно является обусловленным по Павлову, который описал механизм формирования условных рефлексов. Человеческое поведение характеризуется не механическим, а осмысленным применением правил. Но эта "осмысленность" состоит не в рефлексии, а в умении повторять, т.е. применять правило к новым ситуациям. Отличие "условного рефлекса" от "правила" состоит в том, что последнее предполагает ошибку. Возникает вопрос: Если мы используем понятие ошибки, то не означает ли это возвращение "истины" и "идеи", которые и сформировались для различения ошибочного и безошибочного? Не предполагает ли новая языковая игра то, что критикуется? Но понятие ошибки вовсе не предполагает обращение к понятиям "истина" и "логика". Например, в одном из своих парадоксов Кэролл демонстрирует, что логика и истина сами опираются на умение применять правило. Нечто подобное показал и Ницше в своей "Генеалогии морали".

В рассказе Кэролла Ахиллес и Черепаха обсуждают три пропозиции А, В и Z, которые соотносятся таким образом, что Z следует логически из А и В. Черепаха просит Ахиллеса считать, что она принимает А и В, но в тоже время на принимает истину гипотетической пропозиции (С) "Если А и В верны, то Z должно быть верно" . Ахиллес просит Черепаху принять С, что она и делает. Записав С в тетрадь, Ахиллес говорит: "Если ты принимаешь А, В и С, то должна принять Z" . Когда черепаха спрашивает, почему она должна, Ахиллес отвечает, что это логично. Черепаха соглашается с новой пропозицией D и снова просит ее записать. Торжествующий Ахиллес повторяет вывод, но Черепаха снова отказывается принять Z, хотя принимает А, В, С и D. Негодующий Ахиллес говорит, что это нелогично, Черепаха соглашается, но просит это записать. Так может длиться бесконечно. Мораль данного парадокса такова, что само понятие логического правила является не готовой формулой вывода, а процедурой его применения. Обучение логическому выводу -- это не просто понимание логических отношений между высказываниями, а обучение делать что-то. Применение правила предполагает идею ошибки, которую Витгенштейн трактует как верное или неверное применение правил. Ученик не просто копирует учителя, а научается получать новое на основе правил, и при этом он должен усвоить, какие продолжения применения правил верны, а какие ошибочны. На этом основании герменевтика настаивает на синтезе рефлексии и традиции. Сами по себе чистые идеи не обеспечивают действия (ситуация Гамлета). Но кроме "волевой решимости" необходимы навык, умение и традиция, как способность повторения.

Деконструируя "значение", Витгеншейн не мог от него отказаться. Значение он определяет как употребление знаков, полагая при этом, что главным является -- не думать об идеальном, общем, абстрактном понятии как об означаемом, а использовать знаки как руководство, указание к тому или иному практическому (и познавательному) действию. Суть его концепции не в прагматизме или инструментализме. Анализ значения опирается на простые языковые игры, которые "завязаны" на практические ситуации. Благодаря этому значение знака становится "понятным". Другим важным следствием его концепции является то, что "думать" (именно это связывают с употреблением знаков) можно и рукой, например, когда работают или пишут. Конкретность "органа", который руководствуется знаками зависит от ситуации. Важно иметь в виду, что способы употребления знака не вытекают из "понятия", а, наоборот, наши понятия являются обобщениями разнообразных употреблений одних и тех же знаков. Витгенштейн указывал на опасность поспешных обобщений, которую он пытается снять своей теорией "фамильных сходств". Она не сводится к выявлению жизненно-практического основания понятий, а направлена на преодоление самих "прочных оснований".

2. Но речь не идет о полном отрицании философии. Ее методом выступает моделирование "языковых игр". Так метафизика преодолевает самое себя. Тут тоже есть нечто общее с деконструкцией, которая иногда сравнивается с составлением "карты минных полей", т.е указанием опасностей, таящихся в дискурсе остатков метафизических понятий. Витгенштейн также указывает на проблемы, вызываемые такими понятиями, как "сознание", "мышление", "понимание" и т.п. Однако он не отрицает все выходящее за рамки простейших языковых игр. Даже в армии, где приказы не обсуждаются солдатами, есть начальство, которое должно "думать". В философии и иных высоких сферах культуры проблемы возникают оттого, что мыслители недостаточно изобретательны. Они часто используют в качестве аналогий и метафор простые понятия обыденного языка, значение которых всем "понятно", ибо они либо выступают правилами игры, либо такими знаками, которые употребляются и контролируются деятельностью. Витгенштейн советует сопоставлять метафизические понятия с их употреблением в простых языковых играх. И метафизика может преодолевать себя, менять собственное самопонимание, а также критиковать другие сложные формы употребления языка. Например, философия математики, психологические, эстетические, культурантропологические исследования Витгенштейна состоят в том, чтобы указать на ошибочное использование понятий "число", "сознание", "ценность" и т.п. Речь идет о том, чтобы вернуться к истокам, т.е. смоделировать простые языковые игры, в которых понятным образом используются и применяются эти понятия. Но результат получается не очень ясный. Во-первых, простые и сложные игры могут оказаться принципиально разными, и этот вывод чаще всего приходит в голову при чтении наиболее критичных размышлений Витгенштейна о природе философских проблем. Во-вторых, игры и используемые в них знаки могут образовывать семейные кланы с разветвленной системой родственных связей и, главное, с наличием общих генетических признаков. Эта весьма плодотворная идея, руководствуясь которой можно корректировать сложные игры простыми.

Метафизика и наука не отрицают отдельного, но ищут в нем общее -- закон. Эта основная идея научного метода довлеет над философией и оказывается одним из главных источников затруднений. Метод поиска семейных сходств направлен против универсализации закона -- понятия неясного по происхождению и по способам применения. Закон по-разному осуществляется в науке, праве, социальной жизни, в морали и т.п. Например, в естествознании законы в чистом виде применяются к идеальным объектам, а когда речь идет об их применении, то они обрастают разного рода "поправочными коэффициентами". Но и в юриспруденции принимаются во внимание разного рода смягчающие или отягощающие вину обстоятельства. А как понимаются метафизические законы? Как обобщение всех возможных? Но это будет понятие-монстр. Поэтому задача философии заключается не в обобщении, а в выявлении фамильного родства. Возможно, тут речь идет о чем то похожем на повторение Кьеркегора и Ницше.

В "Голубой книге" понятие жизни, применительно к языку выглядит достаточно проработанным и определенным. Это не метафора. Хотя Витгенштейн специально не исследует понятие жизни и не направляет свой скепсис относительно поисков "смысла жизни", тем не менее то, что он писал относительно "жизни языка" и критиковал при этом феноменологическую программу, согласно которой жизнь языку придают переживания, позволяет сказать, что "жизнь" у Витгенштейна не аналогична ни биологической, ни духовной установкам. Он спрашивает как выполняется распоряжение принести от зеленщика шесть яблок. Для выполнения этого распоряжения необходимы способности "переживать", "понимать", "интерпретировать" и вообще "думать". Витгенштейн приводит простую модель языковой игры, в которой зеленщик получает сообщение и сравнивает слова "шесть яблок" с образцами яблок на разных полках, а затем выбирает шесть штук. Под "языковыми играми" Витгенштейн понимает "формы языка, при помощи которых ребенок начинает осваивать употребление определенных слов"^[11] Исследование языковых игр он определяет как исследование примитивных форм языка: "Если мы хотим изучать проблемы истины или лжи, согласованности и несогласованности высказываний с действительностью, проблемы природы утверждения, восклицания и вопроса, мы будем с огромным вниманием наблюдать за примитивными формами речевой деятельности, в которых эти формы мышления появляются в чистом виде, не смешанные с основаниями высокоусложненных процессов мышления. Когда мы наблюдаем за такими простыми формами языка, то ментальный туман, который, кажется, все время обволакивает обыденное употребление языка, исчезает. Мы видим действия и реакции, которые являются четкими и прозрачными. С другой стороны, мы узнаем в этих простых процессах формы языка, не разделенные барьером более сложных дифференциаций. Мы видим, что можем построить сложные формы из примитивных посредством постепенного наращивания новых форм"^[12]

В работе "О достоверности" Витгенштейн снова возвращается к тезису, что язык это форма жизни. Как понимать сегодня это определение, вызвавшее огромное любопытство и породившее множество истолкований? Их направление понятно, ибо связано с герменевтическим движением, направленным против формализма и структурализма. При этом имеется немало оснований говорить о герменевтике у Витгенштейна, хотя нельзя забывать, что весьма едко отзывался о "понимании", как о чем-то предшествующем языку. Парадокс герменевтики в том, что в своих дифирамбах языку ее представители сводили его к медиуму смысло-жизненного опыта и явно недооценивали его воздействие на саму жизнь. Выражение: "язык -- это форма жизни" расценивался герменевтически ориентированными философами языка как подчинение языка жизни, которая рассматривалась как первичный и самый фундаментальный, неискаженный теоретическими, идеологическими и иными установками опыт переживания. Само переживание считалось при этом наиболее аутентичным способом освоения, где интересы человеческого существа и мира совпадали.

Работа "О достоверности" навеяна ставшими анекдотическими возражениями Мура против скептицизма: "Мир существовал задолго до моего рождения", "это моя рука" и т.п. Обо всем этом можно с уверенностью сказать: "Я знаю", имея в виду истинность таких высказываний. Суть подхода Витгенштейна к такого рода утверждениям состоит в том, что они являются не истинными, т.е. доказуемыми или очевидными, а достоверными в смысле их несомненности. Если их подвергнуть сомнению, то рушится и все остальное. В. писал, что наши сомнения и вопросы возможны, если есть несомненное. "Игра в сомнение уже предполагает уверенность".^[13] Оригинальность концепции состоит как в критике эмпирического обоснования "базисных" высказываний (они не являются непосредственными констатациями объективных положений дел), и в новом понимании их как правил, которые легитимируют сами себя. В этой работе развивается концепция следования правилу и понимание языка как формы жизни. При этом было бы неправильно считать, что в этой работе усилился "социологизм" В., хотя в ней встречается много культурантропологических примеров. Витгенштейн высказывает мысль, которую позднее разработал М.Фуко: сомнение в достоверностях квалифицируется не как гносеологическая ошибка, а как психическое заболевание. Если бы мы высказывали сомнение в существовании внешнего мира на улице, то на нас бы смотрели как на сумасшедших. Отсюда можно сделать вывод, что достоверности устанавливаются обществом, которое не добывает их путем исследования и не доказывает, а формулирует их как основу порядка. Витгенштейна интересовали сами правила. Собственно, ими должны заниматься логика и философия. Но как и Фуко, в последние годы отказавшийся анализировать власть как сущность, Витгенштейн понимал природу правил иначе, чем в терминах смысла и сущности. Правила никто -- ни философия, ни власть -- заранее не устанавливает. Правило "возникает" и "существует" в процессе применения. Социология знания лишь меняет инстанцию истины, не меняя самого ее понимания. Согласно ей, истина устанавливается не гениальным ученым, а сообществом..

Итак, посвятив несколько страниц высказываниям Мура, которые направлены против скептицизма, Витгенштейн показывает недоказуемость его утверждений и вместе с тем признает, что они несомненны. Он высказывает предположение: "Нельзя ли утвердительное предложение, способное функционировать в качестве гипотезы, использовать и как принцип исследования и действия? То есть, нельзя ли просто отвести от него сомнение, не прибегая к какому-то явно сформулированному правилу?"^[14]

Предложения описывающие нашу картину мира представляют своего рода мифологию. Они подобны игре, которая осваивается практически, а не путем зазубривания правил. Витгенштейн писал: "Можно было бы представить себе, что некоторые утверждения, имеющие форму эмпирических предложений, затвердели бы и функционировали как каналы для незастывших, текучих эмпирических предложений; и что это отношение со временем менялось бы, то есть текучие предложения затвердевали бы, а застывшие становились текучими".^[15] Мифология может снова прийти в состояние непрерывного изменения. "Всякое испытание, всякое подтверждение и опровержение некоего предположения происходит уже внутри некоторой системы. И эта система не есть более или менее произвольный и сомнительный отправной пункт всех наших доказательств, но включена в саму суть того, что мы называем доказательством.

Высказывания Мура интересны тем, что никто в них не сомневается, и тем, что мы приходим к ним не в результате исследования. "Почему я не удостоверяюсь, прежде чем встать со стула, что обе мои ноги пока еще при мне? Никакие "почему" тут неуместны. Я просто не делаю этого. Так уж я действую"^[17] . Трудность состоит в том, чтобы принять безосновательность нашего верования, и в том, что далеко не все подлежит проверке. "Мур,- писал Витгенштейн, - не знает того, что, по его утверждению, он будто бы знает; но оно для него столь же несомненно, как и для меня; считать это твердо установленным свойственно методу нашего сомнения и исследования".^[18] При определенных обстоятельствах человек не может ошибаться, и сомнения тут неуместны (нельзя усомниться во всем, так как само сомнение окажется несомненным)."Чтобы ошибаться, - отмечал Витгенштейн, -- человек уже должен судить согласно с человечеством".^[19] Поэтому если бы Мур, или кто-то другой, высказывал противоположные утверждения, то его бы приняли за душевнобольного.

Что значит, что истинность предложения достоверна? Есть субъективная достоверность -- убежденность. Но что такое объективная достоверность? Конечно же, когда ошибка невозможна, логически исключена. Таким образом, достоверность, по Витгенштейну, не аналогична истинности. Истинное предложение доказывается или проверяется, для него есть аргументы "за" и "против". О достоверном нельзя сказать, что оно "соответствует фактам", является самоочевидным или обоснованным принципом. Обоснование и оправдание в конце концов приходят к концу, но это не открытие непосредственно истинных высказываний. "Конец" определяется не очевидностью, а действием. Детям на их бесконечные "почему" мы отвечаем: "Подрастешь, узнаешь". Обучение предполагает изначальность веры. "Ребенок приучается верить множеству вещей. ... Мало-помалу оформляется система того, во что верят".^[20] Ребенок сначала верит взрослым, сомнения наступают потом.

Витгенштейн говорит о "твердом грунте" наших убеждений, но меняет обычное понимание соотношения фундамента и здания. Обычно считается, что здание науки покоится на фундаменте теоретических и эмпирических истин. На самом деле, нет "фундаментальных истин", ибо сама истина предполагает нечто неистинное, но достоверное. Кроме того, это достоверное как "твердый грунт" не первичен, а вторичен. Может, эти понятия и не годятся и Витгенштейн использует метафору игры. Ее правила существуют заранее для тех, кто вступает в игру. Вместе с тем, когда игра создавалась, вряд ли ей предшествовало предварительное описание правил, скорее всего, процесс игры и кристаллизация правил протекали одновременно. Витгенштейн использует метафору русла и потока. Он пытается уйти от вопроса о том, что первично. Например, он писал о том, что "фундаментальные" понятия не являются и не должны быть точными. Эта их "размытость" открывает возможность варьирования игры и применения правил в новых условиях. Благодаря этому конкретному употреблению они уточняются. Витгенштейн отмечал, что "языковая игра изменяется со временем", но как это происходит, не показал. Скорее, он столкнулся с жесткостью правил, хотя искал "открытые знаковые системы". В его примерах разные языковые игры оказываются несоизмеримыми: если бы, например, просвещенные атеисты пришли в храм и стали сомневаться в том, что вино и хлеб являются телом и кровью Бога, то их бы выставили из храма. Витгенштейн моделирует бесчисленное количество разнообразных форм сомнения и везде говорит о том, что инакомыслящих не опровергают, а, в лучшем случае, объявляют странными людьми.

Прочитывая Витгенштейна после Фуко, трудно удержаться от утверждения, что и Витгенштейн настаивал на институальности правил. Однако, неверно сбрасывать со счетов и опыт. Хотя достоверные высказывания нельзя путать с эмпирическими, вместе с тем они могут становиться таковыми. Во-первых, по своему происхождению: "Можно сказать, что опыт научил нас этим предложениям. Однако он научил нас не изолированным предложениям, но множеству взаимосвязанных предложений".^[21] Именно система языка не дает сомневаться в правилах. Во-вторых, все-таки несомненное и гипотетическое в некоторых ситуациях могут как бы меняться местами.

На определение истины потрачено немало усилий, но все ее варианты не могут освободиться от следов классической теории соответствия. Высказывание истинно, если его можно проверить, т.е. найти "за" или "против" и выбрать между ними. Даже если мы скажем, что истинным высказыванием ничего не соответствует во внешнем мире, мы допускаем их соответствие идеальным объектам. Непроясненным, таким образом, оказывается само понятие "соответствия". Оно "допредикативно" и Витгенштейн определяет его как соответствие правилам языковой игры, как свидетельство правильности, считающееся таковым только в ее рамках. Отсюда он делает вывод: "Если истинно то, что обоснованно, то основание не является ни истинным, ни ложным" (205).

Размышляя о природе оснований, Витгенштейн использует понятие достоверности, которое кажется ему более предпочтительным по сравнению с такими характеристиками высказываний как "истинное", "очевидное", "эмпирическое", "логическое" и т.п. Достоверные высказывания, строго говоря, не являются знанием. Поэтому неверны, или, точнее, неуниверсальны высказывания по формуле: "Я знаю, что...". Эта форма часто неуместна. Анализируя примеры Мура, Витгенштейн указывает, что "высказывание "Я знаю, что это моя рука" уместно разве что при разговоре со слепым или с врачом, которого вы хотите предупредить, что он собирается резать не муляж, а именно вашу руку, и что от этого будет больно. Высказывания Мура настолько очевидны, что кажутся неуместными. Однако за их банальностью Витгенштейн разглядел весьма важные их функции. Прежде всего опасность, проистекающую от сомнения. Если я буду сомневаться в существовании внешнего мира, своего Я или в правилах арифметики и т.п., то рухнет все остальное. Эти достоверности образуют правила языковой игры, которая является самой жизнью. Они настолько фундаментальны, что как бы охраняются от сомнения и проверки. Они не являются предметом исследования. Метафизика претендовала на высшие понятия и на управление миром. Однако "самое важное" - незаметно; оно не в в небе, а под ногами. Это достоверности повседневного жизненного мира, и отвечают за них не философы, а педагоги, юристы, психиатры. Витгенштейн хотел тем самым раскрыть глаза на тот факт, что необходимо разрабатывать принципиально новые, не опирающиеся на теорию истины, процедуры анализа языка. Это был важный импульс к разработке "порядка дискурса" у М. Фуко.

Метафизика в теории значения проявляется в том, что в качестве критерия выбирается Истина. Так обнаруживается тупик теории значения. Ведь обращение к нему было вызвано трудностями теории соответствия. Налицо элементарный логический круг: проблему истины намеревались решить путем обсуждения проблемы значения, но при этом снова пришлось прибегнуть к понятию истины. Витгенштейн предпринимает обходной маневр и предлагает заняться другим вопросом: "как мы объясняем значение слова" в надежде на то, что это поможет ответить на первый. Вопрос, "как мы объясняем "значение" как бы опускает нас с неба на землю и помогает нам объяснить метафизический смысл посредством анализа грамматики слова "значение".

Витгенштейн писал: "Нами владеет иллюзия будто своеобразное, глубокое, существенное в нашем исследовании заключено в стремлении постичь ни с чем не сравнимую сущность языка, т.е. понять порядок соотношения понятий: предложение, слово, умозаключение, истина, опыт и т.д. Этот порядок есть как бы сверх- порядок сверх- понятий. А между тем, если слова "язык", "опыт", "мир" находят применение, оно должно быть столь же непритязательным, как и использование слов "стол", "лампа", "дверь"".^[22]

Витгенштейн писал: "Надлежит оставаться в сфере предметов повседневного мышления, а не сбиваться с пути, воображая, будто требуется описать более тонкие вещи, не имея в распоряжении средств для такого описания. Нам как бы выпадает задача восстановить разорванную паутину с помощью собственных пальцев".^[23] Метафизика "выси", не способствует движению, условием которого является трение и сопротивление. Нужна почва. Поэтому "философией" Витгенштейн называет то, что возможно до всех новых открытий и изобретений. Философские тезисы, по мнению Витгенштейна, не должны вызывать никаких дискуссий. Но как раз их описание связано с большими трудностями. Скрытыми от понимания, так сказать невидимыми являются не только сущности, помещаемые в глубину или в высоту. Мы чаще всего не видим и того, что под руками. "Наиболее важные для нас аспекты вещей скрыты из-за своей простоты и повседневности"^[24]

В "Голубой книге" Витгенштейн начинает свои размышления с вопроса о ментальных процессах, которые сопутствуют употреблению языка, и приходит к выводу, что значение знака состоит в его употреблении: "Кажется, что существуют вполне определенные ментальные процессы, граничащие с работой языка. Процессы, которые могут функционировать лишь при посредстве языка. Я имею в виду процессы понимания и подразумевания. Знаки нашего языка кажутся мертвыми без этих ментальных процессов; и может показаться, что единственная функция языка состоит в том, чтобы индуцировать подобные процессы, и что это есть именно то, что должно вызвать наш интерес."^[25] Вместе с тем Витгенштейна пугает то "оккультное", что присутствует в нашем понимании сознания, которое должно оживлять, одухотворять материальное. Его беспокоит также "бессилие" сознания и он иронически вопрошает о "намерениях, которые никогда не исполнились". Он приходит к выводу, что "есть, по крайней мере, один способ избежать оккультных феноменов в процессе мышления, и он заключается в том, чтобы заменить в этих процессах какую бы то ни было работу воображения действием смотрения на реальные объекты"^[26] Механизмам ассоциации и воображения Витгенштейн противопоставляет некоторую "таблицу" образцов -- например, цвета. Что касается "добавки", которая привносится в материю знаков, то Витгенштейн писал: "Если бы мы должны были назвать нечто, что является жизнью знака, мы должны были бы сказать, что это его употребление".^[27] При этом он предостерегает мыслить "употребление", как будто оно является объектом, сосуществующим со знаком. Знак (предложение) получает значимость из системы знаков, из языка, к которому он принадлежит. Предложение "получает жизнь" как часть системы языка. Даже если мы примысливаем нечто "оккультное" -- это всего лишь другой знак.

Витгенштейн считает ошибочным допущение особого медиума сознания, который сопутствует употреблению знаков и дает им жизнь. Он не собирается отрицать понятие сознания, но указывает на непродуманность аналогии, посредством которой мы его вводим, и непритязательность, с какой мы ее принимаем, в частности, на неприменимость обычных пространственных локализаций вещей к сознанию.

в) ментальными состояниями, отождествляемыми с психическими -- такими, как, например, зубная боль;

Витгенштейн писал: "Философия, как мы употребляем это слово, есть борьба против очарования выражениями, оказывающими давление на нас... Философы чрезвычайно часто говорят об исследовании, об анализе значения слова. Но не будем забывать, что слово не приобретает значения, данного ему как будто бы некой силой, независимой от нас... Слово имеет то значение, которое дал ему человек."^[28] Существуют слова с ясно определенными значениями и слова, и употребляемые тысячей различных способов, которые градуально переходят одно в другое. "Неверно думать, что в философии мы рассматриваем идеальный язык в противоположность обыденному языку".^[29] Это предполагало бы "лечение" обыденного языка, но с ним-то как раз все в порядке. Витгенштейн характеризует философский метод как сопротивление эффекту аналогий, мы часто не замечаем, как аналогия начинает заводить в тупик. Он отмечает великое множество философских трудностей, вызванных выражениями "хотеть", "думать" и т.д., которые суммируются в одном предложении: "Как кто-то может подумать о том, чего еще нет?" Это прекрасный пример философского вопроса, ибо он показывает, что проблема не в нашей неспособности представить, как протекает мышление, а в заводящей в тупик форме выражения.

Анализируя вопрос: "Что такое смысл?", мы полагаем, что делаем его неким "теневым существом", которое мы создаем, когда хотим придать значение существительным, которым не соответствуют материальные объекты. Другой способ: представление "тени" как картины, у которой нельзя спросить о ее намерении, т.е. как картину, которую мы не можем интерпретировать, чтобы понять ее, и которую мы, тем не менее, понимаем без всякой интерпретации. "Значение" -- одно из тех слов, о которых можно сказать, что они добавляют работы нашему языку. Это именно одно из таких слов, которое является причиной большинства философских затруднений. Представим себе некоторое учреждение: большинство его сотрудников имеют определенные регулярные функции, которые с легкостью могут быть описаны, скажем, в уставе учреждения. Но, с другой стороны, есть несколько сотрудников, которые работают на дополнительной работе и которая, тем не менее, может быть невероятно важной. Если что и обусловливает большинство неприятностей в философии, так это то, что мы стремимся описывать употребление важных слов ("дополнительной работы"), как если бы они были словами, имеющими регулярные функции. "Самое трудное в философии, -- указывал Витгенштейн, -- сказать не больше того, что мы знаем"^[30]

Необходимо различать грамматики философского и обыденного языков. Солипсиста легко объявить сумасшедшим или, как это делает Витгенштейн, поймать на самопротиворечии. Дело в том, что утверждение "Мир - это мое представление" уже предполагает других и тем самым позиция солипсиста оказывается производной и дополнительной к позиции реалиста. Но Витгенштейн пытается не только опровергать философские проблемы, но понять их действительный смысл. Ведь он считает свою деятельность по прояснению языка философской. Прежде всего он отмечает, что философское истолкование мира является другим, по отношению к обыденному и научному способам описания мира. Философ похож на человека, который "чувствует стремление, скажем, употребить слово "Девоншир" не применительно к графству с его условными границами, но применительно к области, где границы расставлены совершенно по-другому"^[32] и при этом утверждает, что открыл "подлинный Девоншир". Далее Витгенштейн отмечает, что нельзя недооценивать изменение переописания (иногда оно "может изменить очень мало, а может иметь огромное значение"). Поэтому необходимо вдуматься в источник философских затруднений. Иногда они возникают вследствие ошибки, а иногда имеют эвристическое значение, ибо раскрывают границы обыденного языка. "Наш обыденный язык, который среди всех возможных систем записи является одной из тех, которая проходит через всю нашу жизнь, жестко держит наше сознание в одном положении, и в этом положении порой чувствуется судорожность и иные помехи. Так мы порой хотим такой системы означения, которая подчеркивала бы различия более строго, делала бы их более очевидными, чем это делает обыденный язык : Наша ментальная судорога ослабевает, когда нам показывают систему обозначений, которая удовлетворяет этим требованиям" ^[33] Если говорить о "ментальной судороге", то она для Витгенштейна является одним из немногих актов сознания, который допускается как форма "понимания". Но и оно не универсально, ибо сомнение приводит к несомненному, которое нельзя доказать. Доказательство так или иначе приводит к опыту признания.

Рассел, вспоминая о вопросах молодого Витгенштейна, в своей автобиографии пишет: Этот немецкий экс-инженер - дурак, ибо он сомневается в очевидном. Это нашло отражение в методе Витгенштейна, в котором учитывается опыт как ученичества, так и учительства. Он считал, что обучение включает доверие к тому, что считают правильным остальные. Витгенштейн писал о языковых играх и практиках,. которые не ищут гарантий в метафизических понятиях. Их суть он определял как "следование правилу" и потратил немало усилий на то, чтобы показать его отличие от каких-либо ментальных процессов.

Философия -- это не только "строгая", но и очень смелая наука. Вопросы, обсуждаемые в ней имеют вовсе не запутанный, а непосредственно понятный характер: в чем смысл жизни, существовал ли мир задолго до моего рождения, что такое время, число, наконец, значение? Но беда в том, что на эти прямые и честные вопросы философы не могут дать прямых и честных ответов. И сегодня уже ясно, что причина не в том, что земля наша оскудела и не рождает гениев, хотя многие еще связывают свои надежды на лучшую жизнь с их появлением, а в несостоятельности самих вопросов. Поэтому сегодня говорят о кризисе самой философии, о том, что она является некоей интеллектуальной болезнью и, стало быть, философов надо не учить на примерах науки, а лечить. Правда, каковы будут последствия отказа от философских проблем, пока еще никто не просчитывал. Тем более важно отметить, что один из глубочайших критиков метафизики -- Витгенштейн время от времени отмечал по ходу разоблачения и критики неправильного употребления языка философами, что он вовсе не отбрасывает возможности философствования, а только протестует против абсолютизации этой "языковой игры". В его понимании современные философы должны расцениваться так же, как представители экзотических культур, относительно языка и обычаев которых у нас есть проблемы понимания. Такой культурантропологический подход в принципе не вызывает возражений, однако все-таки философы претендуют на то, чтобы быть представителями, или, как говорил Гуссерль "функционерами" человечества, и от этого, пожалуй, нельзя избавиться простой ссылкой на "добрую волю к власти", т.е. объяснять философию исключительно в терминах господства. Хотя нельзя сбрасывать со счетов репрессивные возможности самых гуманных поучений и наставлений и быть осторожными относительно философии, тем не менее, было бы столь же неосмотрительно отбрасывать философию как попытку самовыражения человека. Можно запретить философию как академический институт и отменить ее обязательно преподавание, но это не приведет к изменению повседневного сознания, в котором философские темы и вопросы исчезали бы вопреки высокому признанию прошлой метафизики.

Сегодня намечается отход от возвышенно романтической философии языка, с ее поисками абсолютного значения или смысла и наблюдается возврат к философии знака. Различие между ними весьма четко показано в книге Симона "Философия знака".^[34] Философия языка, отмечает он, всегда стремится поставить на место знака нечто такое, что не является знаком, который будто бы создан для того, чтобы отсылать к реальному или переживаемому. Наоборот, философия знака ограничивается универсумом знаков, в котором один знак отсылает к другому. Поэтому ее не интересует "что" знака, ибо он не имеет никакого внешнего, независимого от знаков значения. Преодолевая метафизическую установку на абсолютные значение и смысл, которые, якобы, лежат вне знаково-символической сферы, философия знака является наиболее аутентичной формой метафизики, которая сохранялась тем, что преодолевала границы языка и пыталась построить другой более совершенный. Философия языка понимает язык как такую знаковую систему, которая организована по собственным правилам и одновременно оказывается определенной в значениях своих выражений чем-то внешним. Такое понятие языка является типичным метафизическим понятием, которое нуждается в преодолении, оно сохраняет основную апорию метафизики: связанные внутрисистемными правилами знаки должны указывать на нечто внешнее. Благодаря связи с внешними объектами разные языки считаются переводимыми. Философия языка оказывается разновидностью идеалистической метафизики, ибо смешивает идиомы и всеобщие нормы. Она хочет сказать, что язык существует для вещей и тем самым задает дефинитивное определение самому знаку "язык". Напротив, в философии знака вопрос о значении знака "знак" просто не возникает, ибо оно остается постоянно интерпретируемым.

1. Внутренние трудности семантики, вызванные тем, что она неявно опирается на понятие истины. Этот парадокс оказывается разрушительным для теоретико-истинностной семантики. Известно, что проблематика значения активно обсуждалась и привлекала заметное внимание в связи с тем, что обещала решение парадокса теории соответствия, т.е. классического определения истины, согласно которому высказывание является истинным, если его содержание соответствует предмету, о котором оно говорит. Условия истинности оказываются однако невыполнимыми, ибо если даже мы имеем, так сказать, в одной руке высказывания (поскольку язык изобретение людей), то необходимый для сравнения предмет сам по себе в другой руке мы никогда не имеем. Именно для того, чтобы обойти эти трудности и был интенсифицирован вопрос о "значении", решить который казалось более просто, ибо речь шла о таком свойстве высказываний, которое присуще языку. Однако "значение" уже в теории верификации оказалось понятым так, что предполагало поиски таких "констатаций", которые были бы прикреплены к объективным положениям дел в самой действительности. Длительная, и по своему захватывающая эволюция, логической семантики, на развитие которой оказали воздействие идеи не только Карнапа, но и Витгенштейна, закончилась победой принципа "лингвистической относительности". В своей радикальной форме он был провозглашен Куайном, который критиковал универсальность мифа о физических объектах и указал на существование не только других языков, но и других, альтернативных европейскому мышлению, онтологий.

2. С неменьшими проблемами столкнулись феноменологическая и герменевтическая программы анализа языка. Правда в последние годы возник интерес к дескриптивному подходу Гуссерля, предложенному во 2-м томе "Логических исследований", ибо описанные им предпосылки, задумываться над которыми обычному человеку просто не приходит в голову, оказались важными для программирования искусственного интеллекта. Машина не имеет дотеоретического опыта и распознает лишь то, что заложено в программе. Очевидно, что программист, не подозревающий об огромном количестве анонимных предпосылок сознания, не способен заложить их и в машину. Однако такое использование феноменологии в духе теоретико-инвариантного подхода, в лоне которого философия Гуссерля собственно и возникла, не вызвало большого энтузиазма у представителей герменевтики, которые объявили себя продолжателями феноменологического движения. Герменевтика в отличие от семантики, опирающейся на научное понимание опыта и проверяемости знания, апеллирует к опыту жизни.

3. Структуралистко-семиологическая концепция языка является наиболее радикальным вариантом современной философии языка. Она принимает всерьез гипотезу лингвистической относительности и уже не прибегает к ссылкам на нечто вне- или доязыковое при обосновании значения. Вместе с тем сторонники этого направления принимают на вооружение идею "глубинной грамматики", но, в отличие от Хомского, понимают ее не формально, а содержательно. В частности в работах Р. Барта выявлены разные "фигуры дискурса" в языках моды, идеологии, большой прессы, литературы, повседневности и т.п. Даже бессознательное, понятое Ж. Лаканом как язык, оказалось структурированным, и эти структуры чем-то напоминают структуры первобытного сознания Леви-Стросса или морфологию сказки Проппа.

4. Теория коммуникативного действия Хабермаса, соединяющая этику и науку, попытки синтеза психоанализа и герменевтики у Рикера, с одной стороны, опираются на витгенштейновское понимание языка как формы жизни, а с другой -- стремятся сохранить классический идеал истины как соответствия.

Тем не менее, в большей или меньшей степени, для всех перечисленных программ характерно понимание языка как медиума неких внешних или внутренних структур, даже если они имеют формально-синтаксический или бессознательный характер.

Опора на циркуляцию знаков стала не только теоретической программой философского авангарда, стремящегося продвинуть вперед застывшую в стагнации академическую философию. Она становится, так сказать, массовым явлением современности, и это должно нас насторожить. Вероятно, стоит обдумать те последствия отказа от внезнаковой реальности, которые приобрели негативный характер на уровне повседневности. На социокультурном уровне протекает активная семиотизация жизни. Пожалуй, впервые это было замечено в ходе изучения телеманов. Поначалу угрозу ТВ видели в том, что оно формирует "видиотов", пассивных приемников разнообразной информации. Книга, письмо слишком непохожи на реальность и предполагают высокую степень искусства интерпретации. Читатель проделывает значительную творческую работу, превращая буквы алфавита в яркие образы действительности и тонкие душевные переживания. На экране зритель получает готовые образы и изображения страстей, но вот что поразительно: воздействие ТВ на зрителя оказывается более слабым, чем воздействие текста.

Критику недостатков экранной культуры можно дополнить еще одним замечанием. Книга отсылает к реальности и читатель объективно предполагает за текстом нечто отражаемое им. Он воспринимает и переживает его как сообщение о чем-то. Отсюда интерес к процедурам проверки обоснования и сложная дифференциация видов высказываний по степени значения. Пожалуй, так же человек, сформировавшийся как читатель, воспринимает и экранную информацию. Например, взрослые часто страдают от рекламных роликов, прерывающих интересные передачи, и воспринимают их как обман. Напротив, дети не сопоставляют рекламу с объективными качествами самих вещей и не страдают оттого, что не могут приобретать рекламируемые товары. Для них изображение -- это и есть реальность, и они наслаждаются самими образами.

Происходит активное освоение, эстетизация того, что прежде считали некультурным и некрасивым, неприличным или безнравственным. Но искусство от этого вовсе не умерло, как это предрекали сторонники элитарных ценностей. Наоборот, оно соединилось с технологией и масс медиа и стало общедоступным. Хамелеонообразный характер искусства стал способом его сохранения. Трансэстетическое состоит в том, что искусство проникло повсюду: в моду, дизайн, клипы, и от этого растворилось.

Общественное мнение -- идол демократической политологии, "подпись" которого должна обеспечивать легитимность политиков, -- на самом деле сегодня является продуктом масс медиа. Телеведущий, этот новый бог, вещает нам, как с неба, и не ждет от нас ответа. Альтернативы, которые нам предлагают во время выборов, также нельзя назвать "свободными". Но и сами политики выступают пешками какой-то странной телеигры. Время от времени появляется новый политический лидер, якобы пользующийся поддержкой народа. А затем его сменяет другой, с якобы растущей популярностью. Но на самом деле и тот и другой приходят и уходят без какой либо реальной поддержки и защиты. Да, политический спектакль имеет своих зрителей, которые к одним актерам относятся более благожелательно, чем к другим. Но это не идет ни в какое сравнение с политиками прошлого, которые выражали интересы нации или какого-либо ее слоя или класса.

Наша свобода в демократическом обществе кажется несомненной. Мы не чувствуем ни репрессий, ни отчуждения. Но на самом деле мы менее свободны, чем раньше. Все стало знаковым, иллюзорным, и мы уже даже не знаем против кого или против чего протестовать. Деды еще знали подлинные драмы: войну, смерть, болезни, голод и иные лишения. Родители уже только боялись этого, ибо жили в условиях "холодной войны" и "ядерной угрозы". Они уже не знали драм, а переживали психодрамы. Если сравнить войны прошлого с электронными войнами настоящего, то может показаться, что современные войны более гуманны. Но на самом деле последствия электронных войн вполне реальны и страдания мирного населения ничуть не меньше, чем раньше. Солдаты, воспринимающие сражение на экране монитора, не видят страданий своих жертв. Но и они не защищены. Даже не будучи ранеными, они заболевают после войны странными психическими расстройствами.

Бодрийяр сравнивает современной общество с гигантским профилакторием. Действительно, эта медицинская метафора является глубокой характеристикой происходящего. Врачи борются с инфекциями, но в стерильном обществе утрачивается иммунитет и сопротивляемость людей, более того, возникают новые опасные формы вирусов, например, СПИД. Точно также воспитатели молодежи и моралисты борются с высказываниями, несущими зло. Но и в обществе морально воспитанных и вежливых людей процветают обман и насилие. При этом возникают новые формы зла - расизм, антисемитизм и фашизм. Откуда они в демократическом обществе? Точно также непонятен всплеск терроризма. Иногда думают, что таким образом прорастают старые формы зла и стремятся поставить для них препятствия. Новые формы зла имеют знаковый характер и чем-то напоминают компьютерные вирусы, которые пока не воспринимаются всерьез. Однако в семиотическом мире, где циркуляция информации выступает главным источником энергии, они чрезвычайно опасны, так как сбой в информационных сетях приводит к неслыханным катастрофам. В современном информационном обществе имеет место острый дефицит реальности, труда, власти, жизни и даже страдания, что приводит к опасным последствиям. В свете их мы должны быть более осторожными относительно такой философской программы, какой является философия знака.

________

ПРИМЕЧАНИЯ